Век ХХ и мир. 1990. #3.WinUnixMacDosсодержание


АКТУАЛЬНАЯ ТЕМА

Татьяна Ворожейкина
Новое восстание масс

СССР на пороге третьего мира



Поворот общественного мнения в СССР к внутренним проблемам, все большая концентрация советского общества на собственных альтернативах - процесс закономерный и, по-видимому, неизбежный. Большинство появляющихся сейчас международных материалов носит производный от "внутреннего интереса" характер и, как правило, в явной или подспудной форме призвано ответить на вопрос: что в опыте других стран было нами несправедливо отвергнуто, упущено и что может быть использовано сейчас? Основная часть подобных публикаций, естественно, посвящена поэтому Западу, развитым странам.

Когда мы, опираясь на собственный негативный опыт, рассуждаем о преимуществах социально-экономической эволюции, то в сознании нашем, как правило, существует образ современных западных обществ. Они гораздо успешнее нас решили не только экономические и политические, но и социальные проблемы, обеспечив большинству своих граждан достойный человека уровень жизни. Однако такое, интегрирующее общество, развитие пока что имело место лишь в центрах мировой капиталистической системы. Оно не было повторено ни в дореволюционной России, ни в странах сегодняшней Латинской Америки. Напротив, современные тенденции в мировой экономике, диктующие последним необходимость ускоренной модернизации, лишь усиливают дезинтеграционные процессы и ведут к росту доли тех, кто несет издержки экономического прогресса.

НОВОЕ МЫШЛЕНИЕ - ДЛЯ БЕЛЫХ?

На этом фоне разительно отсутствие третьего мира в нашем общественном сознании. Его страны, если и появляются в нашей печати, то в основном для того, чтобы показать на их примере изъяны и тупики того, что недавно называлось социалистической ориентацией и что сейчас воспринимается как экспортный, навязывавшийся нами вариант командно-административной модели. Или же для того, чтобы поставить вопрос о правомерности или целесообразности нашей экономической и военной помощи соответствующим странам. При этом наиболее существенные проблемы третьего мира - слаборазвитость, голод, нищета, ежедневное попрание человеческого достоинства - остаются за пределами интересов нашей либеральной публицистики и печати в целом. Это понятно: все эти темы, активно эксплуатировавшиеся нашей пропагандой застойного периода, что называется, "навязли" и вряд ли вызовут интерес в обществе, которое за последние четыре года осознало, чего стоят его собственные социальные "достижения", и обнаружило у себя многие третьемирские феномены.

Менее понятно другое: почему наш прорыв к пониманию общечеловеческих ценностей, плюрализма и взаимозависимости современного мира не выходит, по сути дела, за пределы развитых стран; не сопровождается становлением объемного, стереоскопического взгляда на этот мир. Для подавляющего большинства авторов, пишущих в нашей прессе по проблемам нового мышления, сутью, ядром общечеловеческих интересов, приоритетных по отношению ко всем государственным, национальным и классовым, является предотвращение ядерной и экологической катастроф.

Подобное мироощущение опирается на известные аргументы о равной опасности ядерной войны для всего, в том числе и третьего мира: о том, что экологическая катастрофа также в равной мере угрожает всему человечеству, что любые попытки народов и государств третьего мира изменить свое положение, ставящие под угрозу ядерную и экологическую безопасность, непременно ударят и по этим народам, и т.п. И это, несомненно, верно. Но так воспринимаем ситуацию прежде всего мы, люди "первого" и "второго" миров, - остальной части человечества она видится по-иному. Ядерную угрозу большинство населения третьего мира не воспринимает как непосредственную, во всяком случае она не является для этих людей более значимой, чем повседневное горе их жизни. Многим это кажется недомыслием, недопустимым в "послечернобыльскую эру", вызывает желание "объяснить" народам третьего мира безусловную приоритетность борьбы за мир, рождает призывы отказаться во имя нее от раскачивания лодки, от собственно третьемирских и, стало быть, поэтому более частных целей.

К сожалению, авторы подобных призывов, как правило, не чувствуют, что для людей третьего мира такая позиция отдает хорошо известным им западо- и североцентризмом. Необходимо встать на их точку зрения и понять: общечеловеческие интересы могут считаться таковыми лишь в той мере, в какой они включают в качестве главных приоритетов-наряду с целями ядерного и экологического выживания-основные интересы трех четвертей человечества. Иначе следует честно сказать, что речь идет о выживании белого человека.

Мне кажется, западноцентристская интерпретация нового мышления характерна и для дискуссий о насилии в третьем мире. Насилие, как способ разрешения общественных противоречий, согласно этой точке зрения, подлежит безусловному осуждению. Двадцатый век доказал, что насилие как революционное средство оказывает разрушающее воздействие на цель, ради которой оно применяется. Общества, возникшие в результате низовых насильственных революций, рано или поздно демонстрировали свою экономическую, социальную и политическую неэффективность и антигуманность. Тем самым революция однозначно выводится за пределы основного русла общественного прогресса, и сама проблема по существу снимается...

Было бы несерьезно не признавать веских оснований за этими рассуждениями. Необходимость и границы применения насилия, его превращение из средства в цель, отношение к самой революции как к цели, подчиняющей человека, а не средству его освобождения, неизбежный и зачастую деформирующий отпечаток, который накладывает способ завоевания власти на постреволюционное общество - все эти и связанные с ними проблемы имеют прямое отношение не только к нашему прошлому, но и к сегодняшней действительности многих стран третьего мира. Горький опыт, выстраданный одними народами, не может не воздействовать на развитие освободительного движения других.

Странно, однако, что при столь безусловном отрицании насилия и всякого "бунта" низов против существующего порядка, практически полностью игнорируется повседневное структурное насилие государства и общества над человеком, которое главным образом и рождает движения, столь безоговорочно осуждаемые. Почему-то в стране, где все помнят, как еще совсем недавно каменели руки, если их надо было поднять против начальства, не приходит в голову простая мысль: что должен пережить и перечувствовать нормальный человек, чтобы взять в руки оружие и тем самым поставить вне закона не только себя, но и своих близких, детей?! Создается миф, что если бы не исчадья дьявола - "бесы", или нетерпеливые революционные романтики (что, впрочем, для многих нынешних авторов одно и то же), для которых человеческая жизнь не обладает никакой ценностью, сама общественная эволюция рано или поздно обеспечила бы России достойные человека условия жизни и его свободное развитие.

ПРОКЛЯТЬЕ ПРОГРЕССА

Согласиться с этим мне лично мешает некоторое знание реалий Латинской Америки и, в частности, впечатления от поездки в Перу. Эта страна не принадлежит ни к наиболее отсталым, ни к наиболее развитым на континенте, и с этой точки зрения ситуация в ней может считаться достаточной типичной, хотя особенности ее развития за последние двадцать лет привели к особому обострению социальной ситуации. Разрушение традиционной аграрной структуры в результате индустриализации 50-60-х годов положило начало "исключению" из экономики и общества значительной части индейского крестьянства, вытесняемого этим процессом из традиционного сектора и не включаемого в современный. Попытки модернизации экономики, преодоления ее отсталости, предпринятые сначала - в 1968-75 годах - путем усиления государственного контроля, а затем - в 1975-85 годах - напротив, через либерализацию, привели, в конечном счете, к еще большей социальной поляризации. За чертой бедности оказалось около 70% населения. До сих пор экономический прогресс в Перу, как и в большинстве других стран Латинской Америки, сохраняет верхушечный характер и приводит ко все большей концентрации нищеты, отчаяния и ожесточенности на другом полюсе.

Все это звучит достаточно отвлеченно, пока не увидишь своими глазами. В Лиме, расположенной в прибрежной пустынной долине, могут нормально жить не более двух миллионов человек. Сейчас население города приближается к восьми миллионам, и основная часть его живет в поселках нищеты, усеявших окружающие долину песчаные холмы. Такой поселок - официально именуемый "молодым", начинается с лачуг, построенных "мигрантами" из тростниковой циновки. Следующий шаг экономического прогресса - кирпичные строения, которые лишь при большом воображении могут быть названы домами, возведенные в абсолютно голой, холмистой местности. Тут же рядом, через дорогу или через глухой забор, проведена вода и расположен утопающий в зелени иезуитский колледж или же начинается район вполне приличных вилл.

Человек бидонвиля живет как бы в двух измерениях: он видит, что происходит по ту сторону стены, надежда на иную, лучшую жизнь и привела его в город, и в то же время он замкнут в своем собственном мире. Символом безысходности этой жизни стал для меня один эпизод. Заблудившись в одном из таких поселков, в хаосе его домишек, в бесконечных пыльных поворотах, резких подъемах и крутых спусках, мы попытались выяснить дорогу у его жителей, мужчин и женщин, сидевших у порогов домов, игравших детей. И ни один из них не знал (или не мог объяснить), как оттуда выбраться...

Именно в этой атмосфере социальной безысходности и возникло около десяти лет назад вооруженное движение "Сендеро луминосо" ("Светлый путь"), практика которого дает многим основания для сравнения его с полпотовским. Зародившись в университете южного города Аякучо среди студентов - выходцев из индейских крестьянских семей, оно распространилось на сельские районы юга и центра страны, а затем получило поддержку и в части кварталов нищеты в столице. Эта глубоко законспирированная организация, исповедующая ортодоксальную маоистскую идеологию, вот уже в течение многих лет ведет войну с брошенными против нее силами армии и специальными антипартизанскими формированиями. Сендеристы убивают алькальдов городов и поселков просто как представителей власти, запрещают крестьянам контролируемых районов продавать свою продукцию в городе и карают нарушающих их порядки, проводят множество символических террористистических актов, типа ежегодного взрыва линий высоковольтных передач в день рождения лидера организации "Председателя Гонсало". Армия, в свою очередь, развязала настоящий геноцид против индейского крестьянства, давно уже превзойдя "Сендеро" по чудовищности своих преступлений.

Чем объяснить очевидную поддержку, которую получает "Сендеро" от крестьянства и городской бедноты? Что может быть общего у индейского крестьянина с организацией, которая вешает собак, символизирующих Дэн Сяопина и других китайских "отступников"? Серьезно ли сводить к "бесовщине" влияние, которым пользуется "Сендеро" среди студенчества? Я видела столичный Университет Сан Маркое в момент, когда полиция вышибала оттуда бастующих шахтеров. Эти люди пришли из внутренних районов в столицу и расположились лагерем в университетском кампусе. Брошенные против них полицейские, в горной форме и в черных, закрывающих лицо масках, учинили там настоящий погром, перевернув и разбив все, что попало под руку, и увезли, сложив как дрова, около двухсот шахтеров и студентов, которые пытались их защищать. Над всем этим побоищем реял флаг "Сендеро Луминосо", и на стенах университетских зданий не было места, не занятого лозунгами и здравицами в честь "Председателя Гонсало".

Все это происходит в стране, где существует самое сильное и массовое в Латинской Америке левое движение - Объединенные левые - мобилизовывавшее в восьмидесятые годы до трети электората и до сих пор имеющее реальные шансы завоевать президентский пост. Дело, однако, в том, что левые партии и организации Перу (а их около 30) традиционно вели работу в основном среди организованной части рабочего класса и крестьянства, учительства. Те же, кто нес основные издержки процесса модернизации - так называемые маргиналы и в деревне, и в городе оставались один на один с властью и с отторгавшим их обществом. И когда появилась "Сендеро", она смогла стать для этих людей защитником, плотью от плоти в буквальном смысле (ведь это были их дети), силой, в уродливой, зачастую чудовищной форме выразившей их чаяние, их ненависть к обществу и государству, не считавшим их за людей.

Об этой стороне дела хорошо бы помнить, когда мы обращаемся к революционерам Латинской Америки, всего третьего мира с призывами отказаться от насилия (а часто и от революции как таковой), ступив на путь национального примирения и мирного решения конфликтов. Отнюдь не все зависит от их доброй воли и готовности идти на компромиссы: за ними стоит реальная действительность со своими противоречиями и реальные массы, которые вряд ли изменят свое нынешнее мироощущение, даже если им очень убедительно доказать, что через 50-100 лет общественная эволюция принесет им несравненно больше, чем революционное спрямление исторических путей, чреватое большой кровью и экономическими тупиками. Трудно объяснить безусловную ценность человеческой жизни людям, с которыми веками обращаются значительно хуже, чем с домашним скотом. Трудно проникнуться либеральной верой в экономический прогресс, если из поколения в поколение большинство населения страны служит лишь удобрением для этого прогресса.

ПЕРЕГОНИМ ЛИ МЫ ТРЕТИЙ МИР?

Когда мы говорим о массовых антикапиталистических движениях в третьем мире как о трагическом изгибе, тупиковом выбросе истории, неизбежно ведущем к установлению тоталитарных режимов, следует, по-видимому, отдавать себе отчет, что в основе нашего отношения к этим движениям - отношение к самим себе, к человеческой личности как таковой. Нельзя говорить о приоритете личностного начала, о свободе индивида в одной ситуации, одновременно отказывая человеку в праве на свободный выбор в другой. Если мы считаем перестройку революционным процессом с открытым будущим, то почему мы лишаем людей, для которых преимущества эволюции отнюдь не очевидны, права на поиск собственных путей человеческого прогресса?

Все это имеет прямое отношение и к нашим внутренним делам. Ибо вопрос о характере и направленности массового низового движения в перестройке является, на мой взгляд, решающим для ее судьбы, а отношение к этому движению становится одной из главных линий размежевания различных политических тенденций.

В 1988 и особенно в 1989 году в нашу политическую жизнь вошло массовое низовое движение, объединенное лозунгами социальной справедливости и самоуправления. Движение, крайне разношерстное, причудливо сочетающее противоположные политические тенденции, многих удручающее своим отношением к кооперативам, озлобленностью и агрессивностью. И вместе с тем это же движение продемонстрировало высокий уровень зрелости и во время выборов, избрав (там, где они были более или менее свободными) не социальных демагогов, а, как правило, людей с серьезной программой: и во время Съезда, реально поддержав его демократическое меньшинство; и в ходе шахтерских забастовок.

На этом фоне несколько смешной выглядит та элитарно-снисходительная позиция по отношению к "низам", людям с улицы, массам, легко поддающимся на манипуляции и т. п., которая, к сожалению, становится общим местом в нашей публицистике. Кажется, мы присутствуем при рождении новых стереотипов: "массы не знают, чего хотят", "массы склонны к нетерпению и насилию", "массы не способны воспринять идеи индивидуальной свободы" и т. п. Стереотипы эти ничем, по сути, не отличаются от тех, которыми 60 лет руководствовались прежние, допере-строечные носители истины, поскольку покоятся они на том же патернализме по отношению к людям. Хочется в конце концов спросить: "Да кто же такие эти массы и из кого они состоят?", так как ни один из пишущих не допускает и тени мысли о собственной принадлежности к массе.

Презрения к ней полны не только столичные теоретики. На дискуссиях в Новосибирском университете, где мне довелось присутствовать, каждый второй студент говорил о "серой массе" как о главном препятствии перестройке, хотя сами выступавшие, к сожалению, не были обременены ни особой эрудицией, ни глубиной мысли. Ведь действительно, не от дворян же мы все происходим.

Именно движение снизу является сейчас основным каналом формирования гражданского общества. Ограничение этого движения ради "экономической модернизации" будет способствовать лишь сохранению важнейших политических барьеров, в которые столь очевидно для всех уперлась экономическая реформа.

Попытки решить экономические проблемы путем ограничения (или ликвидации) политических прав низов, привели в третьем мире к тому, что и демократические парламентские режимы, приходящие на смену авторитарным, оказываются органически неспособны решать социальные противоречия в рамках демократических структур и механизмов.

И в этом смысле латиноамериканский опыт, о котором шла речь в начале этой статьи, должен служить для нас предостережением. Наша общая экономическая отсталость, низкий уровень технологического развития, с одной стороны, и заработной платы большинства населения, с другой, все это говорит о том, что не Англия и Швеция станут моделью нашего ближайшего да и среднесрочного будущего, а - Перу, Колумбия, Юго-Восточная Азия. И, к сожалению, наша действительность полна разнообразными подтверждениями этого - от Сумгаита до Ашхабада, Ферганы и Нового Узеня.

Если считать, что лишь развитие рынка и максимальная либерализация экономических процессов ведут к современному обществу, то тогда, действительно, нет пути, кроме новой диктатуры. Но никакое движение к демократии невозможно без учета интересов подавляющего большинства населения в качестве столь же приоритетных, как и цели экономической модернизации. И за растущим недовольством народа видны не только зависть и уравнительные настроения, но и реальные стремления реальных, живых людей, поскольку в конечном счете неважно, ради чего они игнорируются: во имя революции и тоталитаризма или во имя рынка и экономической эффективности.


В начало страницы
© Печатное издание - "Век ХХ и мир", 1990, #3. © Электронная публикация - Русский Журнал, 1998


Век ХХ и мир, 1990, #3
Актуальная тема.
http://old.russ.ru/antolog/vek/1990/3/vorog.htm