В минувшие выходные отечественную культуру постигли сразу две тяжелые утраты: в ночь на 15 июня не стало литератора Алексея Зверева и музыканта Евгения Колобова. Имя Зверева хорошо знакомо читателям РЖ: Алексей Матвеевич был нашим автором еще в "докризисные" времена, а в прошлогоднем интервью подробно рассказал о своей деятельности на посту заместителя главного редактора "Иностранной литературы". Отдавая массу времени журналу, Зверев продолжал преподавать в РГГУ, где вел - c момента возникновения вуза - ряд общих и специальных курсов по сравнительному литературоведению, американской литературе и др. Алексею Матвеевичу принадлежит более 400 книг и статей (последние обширно представлены в "Журнальном зале"); не так давно в серии "ЖЗЛ" вышло его жизнеописание Набокова, а к осени ожидается книга о литературе русского зарубежья. Зверев переводил и комментировал Воннегута, Вудхауза, Фолкнера, Хаксли, Сэлинджера и многих других современных классиков; писал о Зюскинде, Бродском, Джеке Лондоне, Довлатове, Сарояне, создав чрезвычайно широкую панораму современной литературы. Благодарная память об Алексее Матвеевиче останется не только среди читателей его работ, учеников, посещавших его семинары и писавших дипломы под его руководством, но и среди всех, кто хотя бы раз видел и слышал Зверева на лекции, на защите, на "круглом столе". Это был вдохновенный служитель литературной музы, погруженный в свое дело и уверенный в правильности выбранного пути.

Имя Евгения Колобова встречалось на страницах РЖ чуть реже (жаль, что этот долг мы отдаем лишь сейчас): не только потому, что словесности в нашем издании всегда уделялось больше внимания, нежели музыке. Колобов, основатель московского театра "Новая опера", всегда позиционировал себя как сознательного и крайнего маргинала (пусть на словах часто и декларировалось обратное). Как правило, он ставил не столько оперу, сколько "спектакль по опере"; если очередная партитура звучала без купюр и изменений, критиками это отмечалось как событие - так произошло, например, в случае со знаменитой постановкой "Риголетто" с Дмитрием Хворостовским. Кстати, именно "Риголетто" ознаменовал и новый этап отношений Колобова с критиками - на спектакль их старались не пускать. Выбирая более или менее "консервативный" оперный репертуар, дирижер бывал крайне радикален в его сценической трактовке: так, действие колобовской "Травиаты" происходило в баре, а "Паяцы" заканчивались на съемках эротического сериала. Последний спектакль маэстро провел 7 июня в Новгороде: это был "Евгений Онегин" - самая успешная и, возможно, самая спорная из постановок "Новой оперы". Со смертью Колобова театр - фактически его личный проект - оказался обезглавлен в полном смысле слова: на данный момент никто не берется сказать определенно, сможет ли "Новая опера" продолжить существование без своего бессменного рулевого.

Колобов родился в 1946 г. в Ленинграде. Окончив в 1963 г. хоровое училище, Колобов продолжил образование в Свердловской консерватории у педагога и дирижера Марка Павермана. Под его руководством он окончил в 1968 г. дирижерско-хоровое отделение и спустя два года вновь поступил к Паверману, - на оперно-симфоническое отделение, которое окончил в 1974 г. с двумя специальностями - хормейстера и оперно-симфонического дирижера. Тогда же Колобов стал дирижером Свердловского академического театра оперы и балета, а в 31 год был назначен главным дирижером театра. Рассказывают, что в ответ на провокационный вопрос околокультурного начальства - не рано ли в главные в таком возрасте? - Колобов напомнил об Артуро Тосканини, также возглавившем "Ла Скала" в 31 год. Можно вспомнить и Густава Малера, ставшего к тридцати годам крупнейшим европейским дирижером и успевшего поработать во всех заметных оперных театрах - будь то Прага, Будапешт или Гамбург. И если Малер в 37 лет добился собственного театра (каким для него на десять лет стала Венская опера), то Колобову удалось создать "авторский" театр лишь в 45. Однако своего пути Колобов придерживался так же неукоснительно, как и Малер - своего; мечтая о безраздельной власти в театре, маэстро - к 33 годам заслуженный деятель искусств РСФСР - был готов ждать и рисковать.

В 1981 г. Колобов стал дирижером Мариинского театра (в те времена еще "кировского" - под этим именем Мариинка известна во всем мире и по сей день), где дирижировал "Травиатой", "Риголетто" и "Силой судьбы" Верди, "Царской невестой" Римского-Корсакова, "Лебединым озером" и "Щелкунчиком" Чайковского, "Жизелью" и "Корсаром" Адана. Здесь, в одном из ведущих оперных театров мира, Колобов получил звание Народного артиста РСФСР (кстати, от обоих званий дирижер отказался в 1990 г., еще до возникновения "Новой оперы"). В 1987 году маэстро ответил отказом на предложение занять в Мариинке место Темирканова, - а годом позже возглавил Московский музыкальный театр имени Станиславского и Немировича-Данченко. "Пират" Беллини, "Борис Годунов" в авторской редакции Мусоргского, "Ромео и Джульетта" Прокофьева - в постановке Колобова эти спектакли имели огромный успех, причем в последнем дирижер участвовал как полноправное действующее лицо.

Новаторские идеи Колобова устраивали в Москве далеко не всех, и к 1991 г. театр оказался расколот на противников и сторонников дирижера. (Сюжет, к сожалению, характерный для московских театров тех лет - вспомним Таганку и МХАТ.) Когда вице-мэр Лужков предложил Колобову создать свой театр, вслед за ним из театра Станиславского и Немировича-Данченко ушло почти 200 человек, включая хор и оркестр. Около трех лет новый коллектив не имел собственной сцены, зато несколько раз побывал за рубежом; позже "Новая опера" перебралась в здание кинотеатра "Зенит" на Таганке, а к 850-летию Москвы получила новое здание в саду "Эрмитаж".

Колобова интересовали как исполнение незаслуженно забытых произведений, так и новое прочтение хорошо известных опусов. Впервые в России дирижером были поставлены "Сила судьбы" Верди, "Пират" Беллини, "Мария Стюарт" Доницетти, "Валли" Каталани, "Борис Годунов" в авторской редакции Мусоргского; маэстро создал также оригинальные сценические версии произведений "Руслан и Людмила" Глинки, "О, Моцарт! Моцарт..." (по опере "Моцарт и Сальери" Римского-Корсакова и Реквиему Моцарта), "Евгений Онегин" Чайковского, "Травиата" и "Риголетто" Верди, "Сельская честь" Масканьи - эти спектакли "Новой оперы" получили всероссийскую известность. Колобову присуждались премии "Триумф", "Золотая Маска", а также премия мэрии Москвы в области культуры.

В репертуаре дирижера был ряд симфонических и ораториальных программ; Колобов гастролировал с театром и как дирижер-симфонист в Америке, Франции, Германии, Италии, Испании, Португалии, Израиле и других странах; однако маэстро предпочитал поездки по России, выбирая для гастролей прежде всего такие города, где нет оперных театров и симфонических оркестров. Зрителям Мурманска, Костромы, Калининграда, Севастополя и других городов Колобов стремился представить полноценные, максимально приближенные к московским, версии спектаклей. В этом смысле просветительская деятельность "Новой оперы" выгодно отличалась от недавних выступлений столичных оркестров ("Новая Россия" п/у Ю.Башмета, БСО п/у Вл.Федосеева) в российских городах, к жителям которых выезжали "вторые" и "третьи" дирижеры, предлагая продукт явно не первой свежести.

Колобов был одной из самых спорных фигур отечественной музыки; его подход к классическим оперным партитурам вызывал диаметрально противоположные оценки критики и зрителей - от негодования до восторга. Дирижер прямо декларировал свою приверженность "авторскому" прочтению тех или иных опусов: "Когда я беру Чайковского и слышу в нем совсем другую музыку, чем мне не раз исполняли, - мне это интересно. И меня не пугает, что те же нюансы я слышу иначе, чем это написано в партитуре. А когда я слышу все одинаково, я готов согласиться, что это, например, Бетховен. Но Бетховен-то - Бетховен, а где ты? Однако именно такое и подается как уважение к традициям, к классике. А стоит мне сделать "Травиату" так, как я ее слышу и чувствую, - сразу крики: осквернил великую оперу!" Здесь грех не вспомнить примечательную фразу Игоря Стравинского, произнесенную после посещения оперы "Борис Годунов" в редакции Римского-Корсакова: "Очень хорошо, только это был не "Борис Годунов", а "Борис Глазунов!" Впрочем, к подобным нареканиям Колобов, кажется, был вполне равнодушен.

Многих раздражало его явное сознание "мессианства": еще одна параллель с Малером - дирижером-диктатором и композитором, уверенным в том, что человечество обеднеет без его симфоний. Малер времен расцвета венской оперы вполне мог бы подписаться под словами Колобова: "Удивительно, когда говорят - гениальный дирижер, но плохой режиссер. Или - гениальный режиссер, но плохой дирижер. Ведь это значит, что спектакля уже нет." Открещиваясь от упреков в "своевольном" прочтении Верди или Чайковского, Колобов любил говорить: "На том свете я могу объяснить Чайковскому, почему выпустил эти пять тактов - может быть, он поймет меня". В выборе репертуара маэстро был подчеркнуто консервативен, - у себя в театре он почти без исключения ставил лишь оперы 19 века, игнорируя даже оперное наследие Моцарта. "Я считаю, что все лучшее в музыке уже создано, - открыто заявлял дирижер. - После Шостаковича я затрудняюсь кого-нибудь назвать более или менее уверенно. И в опере тоже." Не случайно накануне премьеры "Похождений повесы" Стравинского в Большом театре дирижер-постановщик Александр Титов с горечью говорил об отсутствии интереса к отечественной опере второй половины ХХ века, хотя в этом жанре работали и Вайнберг, и Щедрин, и Шнитке: думается, что сегодня услышать их оперы (многие из которых в свое время с успехом шли у нас и за рубежом) было бы все же интереснее, нежели увидеть очередную "Травиату" - пусть даже самую экстравагантную.

К сожалению, за последнее время "Новая опера" нередко простаивала "вхолостую" в течение длительных периодов, а сам маэстро не раз жаловался на "текучесть кадров": "Театр стал как проходной двор. Театр - это же артисты, которые на сцену выходят. А их у меня покупают, они дешевая рабочая сила. Им платят больше, чем может наш театр, и они уходят - в Большой, или на Запад едут. А чтобы сделать карьеру театру, который тебя создал, - об этом мало кто заботится. Мы превратились в "кузницу кадров", но - для других. Поэтому у меня каждый сезон на сцене новые - что я могу сделать? Все, спектакль кончился, его, каким он был задуман и сделан именно с теми, с кем и был сделан, больше нет, - правильно? Публика об этом может и не догадываться - она же не знает, как должно быть. Но я-то знаю, мне это больно!" С этими словами напрямую смыкается и брошенная в сердцах фраза о смерти: "Иногда я ее желаю, когда не достигаю того результата, которого хочу". В 57 лет Колобов ушел к тем, с кем так хотел побеседовать; вопрос о том, сможет ли кто-нибудь заменить его в "Новой опере", пока остается открытым. Удастся ли гипотетическому преемнику проявить колобовскую железную волю, не дать распасться уникальному коллективу? Вскоре мы это узнаем. Евгений Колобов был похоронен 17 июня на Ваганьковском кладбище.