• Десять фильмов текущей недели

К выходу на экран фильма "Защита Лужина"

Владимир Набоков - бесспорная священная корова русской культуры ХХ века. Его статус близок к пушкинскому, его гений неоспорим, и критиков Набокова-писателя (большинство исследователей с радостью говорят о дурном характере ВВ) не найдешь днем с огнем. В России ни одной полноценной экранизации крупных произведений Набокова не существует: не беремся, потому что знаем, насколько это сложно (с другой стороны, немало было театральных опытов, причем обращались режиссеры не только к набоковским пьесам, но и к прозе). На Западе, где - вот парадокс - Набокова тоже неплохо знают и любят, почему-то ни экранизаций, ни театральных постановок по мотивам его романов ничуть не боятся. Что наполняет душу каждого Истинного Русского Интеллигента справедливым негодованием: как они могли надеяться, что постигнут и передадут в визуальных образах и примитивных диалогах метафизику языка Великого Писателя? Настоящий-де любитель и знаток Набокова может лишь пытаться проникнуть в смысл загадочных страниц "Дара" и затаивает дыхание при виде святыни - простого черного надгробия со скупой надписью "Владимир Набоков. Писатель".

Меж тем находится это надгробие отнюдь не в России, а в райском уголке швейцарской Ривьеры, в городке Монтре на озере Леман, на простом кладбище, где похоронены в основном аборигены; и даже креста, который мог бы напоминать о русском происхождении великого писателя, над могилой нет. Вспомнить можно и о том, что последние десятилетия жизни Набоков предпочитал писать по-английски. И вряд ли это связано исключительно с почти прирожденной любовью ВВ к этому языку. Собственно, и "Лолита", принесшая Набокову мировую популярность, была написана не столько с целью завоевания англоязычного читателя, сколько для покорения обширного плацдарма масс-культуры, что снобу Набокову (гений все-таки) удалось. Начав писать по-английски, Набоков вышел за границы узкого круга ценителей русской литературы, чтобы стать космополитом в высшем смысле слова, писателем вне географических и языковых границ. Презирая масс-культуру, Набоков ее завоевал и заслужил право на тиражирование своих книг в различных вариантах и на различных языках, так же, как и право смеяться над этими вариантами свысока. В том числе, над экранизациями.

Кстати, экранизаций было не так уж много. Считалось, что априори лишь значительный художник может попытаться интерпретировать набоковский текст, и не каждый за это брался. Нахальный Кубрик и психоаналитик-авангардист Олби попытались создать свои варианты "Лолиты" - самого "попсового" произведения мастера - и, если верить критике, потерпели поражение. Чуть более удачной была совместная попытка двух европейских мастеров - вновь кинорежиссера и драматурга - перенести на экран набоковское "Отчаяние": сценарий написал Том Стоппард, а за режиссуру взялся Райнер Вернер Фассбиндер. Получилось, но с оговорками: европейцам, конечно, лучше, чем американцам, удалось передать "амбьянс" мрачных страниц, но Стоппард привнес в текст столь ему дорогую театральность, а Фассбиндер приплел Гитлера, и вместе они исказили сюжет - нехорошо, - вздыхали набоковеды.

Неожиданный перелом произошел лишь во второй половине девяностых с появлением "Лолиты" Эдриана Лайна - вовсе не великого режиссера, а обычного голливудского профессионала, сделавшего имя на слащавой эро-мелодраме "Девять с половиной недель". Казалось бы, идея подобной экранизации обречена на провал, и даже не посмотрев фильм, поклонники Набокова заговорили о кощунственном мелодраматизме, упрощении и романтизации образов, сглаженном голливудском киноязыке. Все это, может, и правда, однако почему-то сын и наследник ВВ, Набоков-младший, почетный обитатель Монтре и бывший автогонщик, бросился на защиту фильма, утверждая даже, что его отцу он бы понравился. Естественно, в этом можно усомниться, и найти для такого сомнения множество причин, но не проще ли задать себе вопрос: а может, и вправду, Набокову бы понравилось? Просто потому, что подобная уважительная экранизация превращает "Лолиту" из культового великого произведения в нормальный роман о пронзительной любви, каковым его не раз называл сам автор, в текст простой и близкий самому широкому читателю. И вместе с тем дает Набокову право на превращение из классика, Понятного Не Всем, в нормального литератора, имеющего законное право на экранную иллюстрацию написанного.

Именно в этих рамках существует растоптанная практически всеми отечественными кинокритиками итальяно-франко-британская "Защита Лужина". Критики-то все люди небось образованные, Набокова читали, и без труда увидели, где создатели фильма соврали, в каком именно эпизоде и сколько раз Владимир Владимирович перевернулся в своей идиллической могиле на швейцарском берегу. А разве такой фильм может быть хорошим? Попытаемся предположить, что может. Представим себе культурного, интеллигентного, чуткого человека - но, предположим, не русского и не читающего по-русски, не читавшего ни Набокова вообще, ни "Защиту Лужина" в частности. И вот идет себе этот человек в кино и смотрит фильм, и плачет от умиления, и смеется, и получает именно тот букет эмоций, которого достоин трогательный, парадоксальный, остроумный фильм о любви и творчестве. Вы ответите: да ведь здесь искажено буквально все, да ведь здесь не осталось ничего подлинно русского, никакой ностальгии! Да вы только послушайте, как этот гадкий Туртурро выговаривает слова "Alexander Ivanovitch Luzhin"!!! Интересно, почему англичане, признавшие фильм Масленникова лучшей в мире интерпретацией книг Конан-Дойля о Шерлоке Холмсе, не возмущались произношением имени "Ватсон"?

Впрочем, обо всем по порядку. Режиссер Марлин Горрис прессует жизнь набоковского героя в несколько дней проходящего в Италии чемпионата мира по шахматам. Здесь Лужин, гениальный гроссмейстер и комичный чудак, встречает соотечественницу - путешествующую с матерью Наталью, влюбляется, надеется выиграть турнир, но под психологическим давлением бывшего наставника, ревнивого и демонического Валентинова, терпит крах. Сцены детства и юности возвращаются к Лужину время от времени, давая непросвещенному зрителю представление о происхождении и странной судьбе героя. Таким образом, от сюжетной структуры романа практически ничего не остается. С другой стороны, традиционная прозаическая форма последовательного повествования о жизни героя, от рождения до смерти, плохо переносится на экран - особенно, если речь идет не о гениальном режиссере, а об обычном профессионале, которому проще и удобнее выстраивать интригу вокруг одного значимого события из жизни главных героев. Событие это - решающая схватка за шахматным столом со всевластным Турати - служит вполне бесспорной кульминацией и в романе Набокова, поэтому по сути в расстановке акцентов ничего не меняется. Напротив, концентрируя в одном месте в ограниченный промежуток времени основные события романа и выстраивая конфликт аутичного героя с враждебным пространством, Горрис создает обобщенную модель, в которой национальность героя, "русская" составляющая, исчезает. А это делает фильм более универсальным, независимым от первоисточника.

Вообще, насколько независимой от первоначального текста должна быть в подобном случае экранизация? Вся отечественная общественность дружно потешалась над англо-американским "Евгением Онегиным": говорят прозой, да еще и по-английски - ну что за дела! А разве было бы лучше, если бы британские актеры пытались во всем, по Лотману, воссоздавать "быт русского дворянства XIX столетия", да еще и беседовали бы в рифму? Нет ничего незаконного в попытке прочитать "Онегина" как обычную сентиментальную историю о неудавшейся любви (каковой он, в сущности, и является); другое дело, что для нас это прежде всего гениальные стихи, игра ума автора, уникальный опыт романа в стихах... Но в переводе язык меняется, неизменным остается только интрига, и ничего здесь не поделаешь. Французы, например, вполне толерантно отнеслись к сокуровской "Мадам Бовари", хотя Флобер у них известен именно как гениальный стилист, а фильмы Сокурова по преимуществу молчаливы. Остается один безусловный, казалось бы, довод: зачем придумывать свой хэппи-энд, когда есть набоковский оригинальный, во всех отношениях анхэппи? Но и на это можно возразить примерами из истории: старый советский "Остров сокровищ" сделал героя из мальчика девочкой, а всенародный любимец Балабанов в одной из лучших своих работ, "Замке", дописал к роману Кафки свой финал. Защитники авторских прав молчали в тряпочку, потому что фильмы получились хорошими. Так позвольте американцам в "Братьях Карамазовых" в финале спасти симпатичного Митю - ведь герой Юла Бриннера не может быть поверженным, это очевидно! - а европейцам доиграть за погибшего бедолагу Лужина его партию и сделать его чемпионом мира посмертно.

Вспомним Карамазова-Бриннера и Ростову-Хэпберн, Гумберта-Гумберта - Джереми Айронса и Германа-Германа - Дирка Богарта. Удачно созданный образ, художественная иллюстрация к книге, способный зажить собственной жизнью персонаж могут стать высшей заслугой автора подобной экранизации. В "Защите Лужина" оба главных героя удались. Джон Туртурро - Лужин - действительно карикатурен; шахматист-клоун, спотыкающийся на каждом шагу, путающий слова, танцующий в ритм своих странных мыслей, не прекращающий продумывать шахматные партии даже во сне. Допустим, что набоковский Лужин был другим - сложным, замкнутым человеком, не выходящим из причудливого мира, существующего лишь в его воображении. Но это мир слов и понятий, доступный литературе и чуждый кинематографу; законная уловка - позволить актеру диктовать персонажу его новый облик. Туртурро карикатурен в лучших своих ролях (на первых местах - фильмы братьев Коэнов), а единственный раз попытавшись сыграть всерьез в "Человеке, который плакал" он потерпел фиаско. Так же и Эмили Уотсон, играющая одного персонажа со времен своего прорыва в "Рассекая волны" - жертвенную, по-детски наивную, сильную женщину, способную искривлять пространство при помощи любви. Персонаж, пусть выдуманный, оказывается сильнее диктата сюжета - и любовная линия выходит на первый план, позволив Лужину одержать не предусмотренную Набоковым победу в финале.

"Защита Лужина" - версия и вариант, вернее, вариация на заданную тему: шахматист, видящий мир как доску, а жизнь - как партию, пытающийся выстроить универсальную защиту. Вариация удачная, поскольку цельная, хотя и далекая от одноименного романа великого писателя Набокова. Однако позволю себе мнение: хороший фильм хорошей книге повредить не может, даже если он на нее не похож. Особенно в том случае, если художественная значимость книги заведомо выше - никакая экранизация ее не победит, ни хорошая, ни плохая. Так что несчастная судьба набоковского Лужина и романтическая любовь героев Уотсон и Туртурро останутся в истории в качестве двух отражений одной истории. Набоков ничуть не пострадает. Владимир Владимирович в защите со стороны критиков и читателей не нуждался при жизни, не нуждается и сейчас. Поэтому перестаньте защищать Набокова и наконец подумайте о защите бедного Александра Ивановича Лужина.