В "Современнике" в этом сезоне сыграли две полноценных премьеру и одну полупремьеру: Кирилл Серебренников поставил "Сладкоголосую птицу юности" Уильямса (со вставными номерами Нины Садур), затем Нина Чусова поставила современную сербскую пьесу Биляны Срблянович "Мамапапасынсобака". На афише "Анфисы", только-только выпущенной Галиной Волчек, - довольно странные слова: вместо премьеры значится - "снова в репертуаре".

---

РЖ: Галина Борисовна, ведь незадолго до этого вы же поставили "Трех сестер", спектакль анонсировался как полноценная премьера. Почему вы отказались от слова "премьера" применительно к "Анфисе"?

Г.В.: Мне кажется, что у "Анфисы" был более короткий, чем у "Трех сестер", промежуток между премьерой и новым вариантом спектакля. Хотя, по существу, в ней так много каких-то переоценок, что для нас внутренне это все-таки премьера. Но из скромности и честности мы написали "Снова в репертуаре", впервые применив такое словосочетание. Нам оно кажется истинным для этого случая.

РЖ: Вы о рынке совсем не думаете? Спекулянты, которые выстраиваются у лучших московских театров, откровенно говорят, что этот спектакль не будет пользоваться таким коммерческим спросом, как "Три сестры" и "Пигмалион", потому что не премьера, а старый спектакль.

Г.В.: Ну, они ведь не смотрят. Это их профессия - обманывать и спекулировать. Я вообще не могут понять их логику, к сожалению, - может быть, я тоже была бы богаче, чем есть. Хотя они, наверное, со своей точки зрения, правы. Но нам нет нужды прибегать к их помощи. Пускай придет тот, кто по-настоящему заинтересован. Я получаю много писем, в которых люди спрашивают, почему в репертуаре исчезла "Анфиса". Когда мы ее впервые, 12 лет тому назад, выпустили, премьера почти совпала с отъездом Марины Нееловой во Францию в роли жены дипломата. Тогда весь наш репертуар перекосился, хотя она и прилетала на спектакли. Судьба "Анфисы" тогда не сложилась именно поэтому: не успел спектакль набрать обороты, как она уехала. Потом, когда вернулась Марина, мы со спектаклем вернулись на сцену. И опять произошло неприятное событие, которое все остановило. Мы вынуждены были расстаться с артистом, игравшим главную роль, по этическим соображениям, которые преступить не могли. Артист позволил себе взять бюллетень, мы заменили спектакль, что всегда кошмар для театра и для зрителя. Стыдно, когда приходят 800 человек - и мы вынуждены извиняться и заменять спектакль! Даже когда есть такая уважительная причина, как действительно тяжелейшая болезнь. А тут мы узнали, что в этот вечер этот артист играл на соседней улице в антрепризном спектакле, и никакими силами уговорить меня подумать о судьбе тех спектаклей, где он играет, было просто невозможно. И опять с "Анфисой" произошло несчастье, и она вышла из репертуара. Я все время чувствовала какую-то внутреннюю потребность к ней вернуться не просто потому, что мне было жалко каких-то достоинств этого спектакля, хотя для меня они существовали. Я же не ко всем спектаклям захотела вернуться. К тому же подарком для меня стало то, что мы в декабре приняли в театр артиста, который смог сыграть эту роль интересно и, может быть, даже более ярко, чем было прежде (хотя меня устраивало то исполнение). После "Трех сестер" я почувствовала внутреннюю связь Леонида Андреева и моего любимейшего Антона Павловича Чехова и стала разбираться в неслучайности совпадений: там три сестры, тут три сестры... Эти пьесы разделяют всего несколько лет. "Три сестры" были написаны в 1902 году, а "Анфиса" - в 1909. В этот промежуток случилась не больше не меньше как революция 1905 года.

РЖ: Когда я смотрел премьеру, я подумал, что от старого спектакля к новому совершенно изменилось соотношение сил: здесь уже героиней оказывается не одна только Анфиса и не одна только Марина Неелова. Может быть, даже в большей степени, не в обиду Нееловой будет сказано, становится героиней Александра - вторая сестра, которую играет Ольга Дроздова. Не грех, а страдание выходит на первый план. Причем совершенно невозможно было и подумать, что актриса, так много сил уделяющая телесериалам, окажется способной на такую серьезную работу.

Г.В.: Естественно, я буду любую свою артистку защищать, а тем более Олю, которую очень люблю. Разумеется, удержаться сегодня и от сериалов, и от глянцевых журналов очень трудно. Но победить потом этот, как теперь принято говорить, менталитет или имидж очень непросто. На самом деле, она серьезная актриса, очень вдумчивая, серьезно относящаяся к своей профессии. Поэтому ничего удивительного в том, что она растет, нет.

РЖ: Главную роль в "Анфисе" играет Владислав Ветров, актер, который, как вы сами сказали, пришел в труппу недавно. Как вообще сегодня актер может прийти в театр? Вы ведь не делаете каких-то просмотров, показов...

Г.В.: Показы я делаю, но это бывает обычно раз в сезон, когда заканчивают учебу студенты. Но по воздуху уже давно разносилось, что я ищу артиста такого возраста - где-то от 40 до 50 лет.

РЖ: Такого артиста сегодня ищут все. Штайн приехал в Москву. Он в Рижском театре русской драмы ставит "Чайку". Там не нашел, приехал в Москву искать актера на роль Тригорина, возраст - тот, что вы говорите. Таких актеров сегодня нет не только в "Современнике". А тут вдруг приходит не просто актер - настоящий мужчина, герой, каких сегодня нет вообще ни в каком театре.

Г.В.: Да, и я очень рада этому. Это случилось и случайно, и неслучайно, потому что я всех загружала этой проблемой. В частности, делилась своей озабоченностью с Кириллом Серебрянниковым, который родом из Ростова и который работал у нас в театре. Рассказала, какого я ищу актера, и он сказал, что есть такой артист - Ветров Владислав - и посоветовал его посмотреть. Ветров приехал, я его посмотрела.

РЖ: Что он показывал?

Г.В.: Он играл разные отрывки. У него был большой репертуар, хотя таких уж выдающихся ролей не было. Этого было достаточно для того, чтобы он меня абсолютно убедил в том, что этот шаг мы должны сделать, я имею в виду "Современник". Хотя это не просто - прийти из другого театра, из другого города в особый театр, где есть свой сговор, свои отмычки, да еще рядом с такими партнершами, как Неелова, Дроздова, Дегтярева. Я надеюсь на то, что у Владислава хватит здравого смысла, ума для того, чтобы понять, что он должен воспользоваться этим подарком судьбы и очень трезво и четко выстраивать свою дальнейшую жизнь. Естественно, он будет играть не только главные роли, как и каждый наш артист, даже самый знаменитый и известный. Но я верю в его светлое будущее в "Современнике".

РЖ: В вашем театре - нормально, когда достаточно известному актеру вы предлагаете выйти в небольшом эпизоде?

Г.В.: Да. Для меня это принципиально важно. Это не просто историческая память того "Современника", в котором мы начинали и сами через все это проходили. Если говорить, предположим, о тех же "Трех товарищах", там две невероятно важных для меня роли, хоть и небольшие по объему, играют действительно одни из первых наших артистов - Авангард Леонтьев и Тамара Дегтярева. Это то, что называют, когда раздают премии, "ролями второго плана". Но они для меня не менее важны, чем гораздо более серьезные по масштабу.

РЖ: Давайте поговорим про Олби. Не буду лукавить, я знаю, что вы, безо всякого перерыва после "Анфисы", начинаете репетиции нового спектакля. Олби для вашего театра не является чужим автором, у вас шла пьеса "Кто боится Вирджинии Вульф", был на малой сцене "Случай в зоопарке"...

Г.В.: Когда-то еще был в нашем театре спектакль "Баллада о невеселом кабачке". Это был очень интересный эксперимент, адаптация Эдвардом Олби романа Карсон Мак-Каллерс.

РЖ: Как вы вышли на эту пьесу, и что это будет за спектакль?

Г.В.: Ровно год тому назад я была в Нью-Йорке. Естественно, увидев очень интересную афишу, я решила в первую очередь посмотреть то, что сделал Олби. Это был новый бродвейский спектакль, который назывался "Коза, или Кто такая Сильвия".

РЖ: Легко было попасть?

Г.В.: Нет, было очень трудно достать билет. Но у меня есть некоторые связи в этом городе, в котором я не раз бывала и работала. Спектакль меня оставил равнодушной, но я что-то почувствовала. Может быть, потому, что это Олби, и потому, что я играла Вирджинию Вульф. Я знаю, что у Олби не может быть такое ровное течение жизни, которое было мне показано и в котором столько было хохота. Я ловила себя на мысли, что они что-то перепутали, - может, это пьеса Нила Саймона, а не Олби. Но когда закончилось, я сама уже, против своих ушей, глаз, против реакции зала, начала раскручивать, соображать, что это не могло быть так однозначно, как то, что я увидела. Я, скорее, что-то угадала - не поняла, а именно угадала. Оставалось два дня в Нью-Йорке. В Америке невозможно запросто получить пьесу. Но в Америке есть Марина и Ирина Ковалевы - наши продюсеры, работающие с нами много лет. Ирина Ковалева, имея настоящие связи с американским театром, вывела меня на продюсера спектакля, и, как это в жизни бывает иногда, та оказалась моей хорошей знакомой, которая много раз бывала в "Современнике". Она встретила меня с распростертыми объятиями. Это очень знаменитый бродвейский продюсер, у нее даже прозвище "Бродвейская акула". Она мне сказала: "Галина, я не могу отдать тебе пьесу".

РЖ: Это, наверное, даже не Олби решает?

Г.В.: Это решает, конечно, не Олби, но и его согласие тоже нужно. Она успела с ним связаться и получить благословение на то, чтобы просто дать текст мне в руки. Но это не значило, что можно увезти его сюда и что-то с ним делать. Для этого нужно было за один день попасть в "агентство небожителей", которое работает со всеми большими драматургами и писателями. Туда проникнуть было очень сложно. Тем не менее, Ирина нашла возможности для этого, и мы с ней вдвоем появились у агента, который представляет Олби и решает его судьбу. Ирина принесла мое досье. Он ознакомился с тем, кто такая Галина Волчек, что она ставила, делала, как она преподавала, что ставила в Америке как первый советский режиссер.

РЖ: Важно было то, что вы уже играли на Бродвее?

Г.В.: Безусловно. Играло роль и то, что меня знал Олби. Важно было, что мое имя известно многим американским деятелям театра. Рекомендации продюсера, у которого я была, тоже сыграли роль. Тональность разговора после того, как он прочитал это досье, была совершенно другая, очень уважительная. Пьесу он мне дал... Я приехала в Москву только с ощущением угадывания этой пьесы. И только когда мне ее с листа прочитал Юра Урнов - молодой режиссер и человек, абсолютно знающий английский язык, я почувствовала, что я не обманулась. Конечно, с другой стороны, она меня во многом шокировала и ужаснула, как и всех, кто ее читает и смотрит. Разумеется, для каждого режиссера это повод, не более того. Прочитать пьесу можно по-разному. На днях я услышала, как Михаил Швыдкой рассказывал в передаче об Олби, что русские играют Олби по-русски. Я думаю, что по-другому - невозможно. Не знаю, он обвинял этим или нет, но, по его словам, русские играют более сентиментально. Наверное. Я лично это воспринимаю как комплимент. Вопрос в том, как будет выражена вся та жесткость, которая есть в постановке вопросов и без которой Олби нет. Но мы играем, как должны играть русские люди и для русских людей. Пьеса шокирует. Взаимоотношения мужчины и козы, какими бы они ни были, - очень шокирующее обстоятельство для нашего сознания и для нашей морали.

РЖ: Собака у вас появляется на сцене в спектакле "Три товарища", а коза?

Г.В.: Там и не должна появиться коза.

РЖ: В таком случае, кто будет играть мужчину?

Г.В.: Это очень сложный был для меня вопрос, и ответ не него мог быть единственный. Распределение ролей - это 50% реализации замысла. В данном случае нужен был артист, к которому должно быть абсолютное, стопроцентное доверие. В человеческом и в нравственном смысле.

РЖ: Я, кажется, догадался.

Г.В.: Я честно скажу, догадались вы или нет.

РЖ: Кваша?

Г.В.: Правильно, Игорь Кваша. Я мысленно подставляла многих артистов и представляла себе зрителей, которые подумают: "Ну, понятно, он испробовал все виды любви, кроме такого". А там не про это речь и не в этом дело. На вечере, посвященном Ефремову, Игорь Кваша читал Пушкина. На сцене с ним рядом стояли я и Лиля Толмачева, и я на него так смотрела, что мне потом кто-то сказал: "Ты что, влюбилась в Квашу? Ты на него смотрела так зачарованно". Я сказала, что влюбиться я в него могла только очень много лет назад, поскольку мы жизнь прожили вместе. Я в этот момент с ним репетировала, то есть я думала, что вот так надо играть этот монолог.

РЖ: Для вас важно, чтобы в нашем русском спектакле тоже смеялись и воспринимали эту пьесу с самого начала так же весело, как в Америке?

Г.В.: Не знаю, не уверена. Во всяком случае, не хотела бы, чтобы смеялись тем смехом. Юмор в пьесе есть, и он должен быть. Но недаром же Олби написал подзаголовок: "На пути к трагедии". Только в трагическом звучании может быть очищение.

Беседовал Григорий Заславский