Русский Журнал
Win
11.12.1997
Отзывы
Архивист
Зиновий Зиник Об отщепенцах на дороге


Вы все видели фотографии. Картина сюрреалистическая: в ночь накануне похорон Сент-Джеймский парк вокруг Букингемского дворца превратился в гигантский бивуак. Люди раскладывали спальные мешки прямо на газонах и тротуарах. Одновременно это было похоже на грандиозный молельный дом, экзотическое святилище под открытым небом во время какого-то странного ритуала поминовения усопших. Каждое дерево было укутано, как снегом, тысячами записок-писем соболезнования - со стихами, слезами, воззваниями, надеждами, молитвами и мольбой о прощении. Такими молитвенными клочками бумаги толпы католиков облепляют саркофаги с мощами мучеников.

За одну ночь Англия анархистов и скептиков, ненавидящая папу римского, клерикалов, иконы и идеологические авторитеты, превратилась в коленопреклоненную грешницу: страна всенародно оплакивала гибель своего новоявленного идола, вопли раскаяния усиливались репродукторами и перепечатывались в газетах. Тысячи людей в парке передвигались ночными тенями под деревьями или сидели в похоронном бдении вокруг сотен самодельных алтарей - с фотографиями принцессы Дианы в колеблющихся отсветах мириад свечей.

Парадоксально, но именно эти свечи и толпы людей вокруг очагов света во тьме ночи своими желтоватыми колерами напомнили мне о местах, далеких от какой-либо церковности. Вся обстановка напоминала улицы Сохо, где в теплые дни рестораны, бары и кафе выставляют на тротуар столики с непременными причиндалами уюта - свечами. Огоньки свечей, как световое эхо газовых желтоватых фонарей и рекламы, плывут в ночи - сквозь толпы; люди лепятся к столикам, бродят тенями от одного заведения к другому меж освещенных витрин - тоже своего рода алтарей отнюдь не религиозного культа, в бдении далеко не похоронном. Однако в питейных заведениях тем вечером можно было увидеть и заплаканные лица - в слезах по тому, кто ушел из жизни, ушел из Сохо, для кого Сохо и было жизнью. В пабе "Карета и лошади" на Greek Street никто не говорил о принцессе Диане. Накануне ее похорон скончался Джеффри Бернард - легенда лондонской жизни совсем иного рода.

Представьте себе, что Веничка Ерофеев описывал бы не алкогольные подвиги на троих в пригородных электричках на маршруте Москва-Петушки, а возлияния за стойкой одной и той же пивной на протяжении последних двух десятков лет. Именно этим и занимался Джеффри Бернард. Пока народные массы стягивались к королевскому дворцу, толпа алкашей-острословов поднимала стаканы с водкой и тоником (неизменный напиток Бернарда) в память о человеке, который описывал - неделя за неделей - свои алкогольные взлеты (вздернутой руки со стаканом) и падения (главным образом с табурета в баре). В последние годы он подолгу не вылезал из больниц. Однажды, во время обхода, лечащий врач указал группе студентов-медиков на Джеффри Бернарда и сказал: "Вот человек, который ежедневно закупоривает свои вены тремя пачками сигарет, а потом откупоривает их снова бутылкой водки". Из-за острейшего диабета и закупорки вен у Джеффри началась гангрена, и ему в конце концов ампутировали ногу по колено. Он и в этом находил свои преимущества: меньше приходилось падать с лестниц, - а падение с инвалидного кресла не столь опасно для жизни.

Все эти увлекательные приключения Джеффри Бернард подробно освещал в своей постоянной колонке "Жизнь на дне" в журнале "Спектейтор" (в параллель еженедельно публиковавшимся там же заметкам "Светская жизнь" и "Жизнь в деревне"). Колонку Джеффри Бернарда называли "запиской самоубийцы с еженедельным продолжением". Впрочем, случались и перерывы. В те недели, когда после жесточайшего похмелья Джеффри не способен был попасть пальцем в нужную клавишу пишущей машинки, на соответствующей странице "Спектейтора" появлялось редакционное уведомление: "Джеффри Бернард нездоров". По слухам, он однажды допился до того, что заснул в туалете своего паба "Карета и лошади" и оказался запертым в пабе на всю ночь. Из этого эпизода родилась пьеса, которая так и называлась: "Джеффри Бернард нездоров". Написал ее К.Уотерхауз - приятель и собутыльник Джеффри. Этот спектакль - макабрический монолог лондонского эксцентрика-алкоголика (склеенный в основном из бернардовских цитат) - неожиданно для всех имел такой сногсшибательный успех, даже у туристов-японцев, что перекочевал из Лондона на крупнейшие сцены мира от Нью-Йорка до Австралии. В фойе лондонского театра во время спектаклей за буфетной стойкой часто можно было увидеть самого Джеффри Бернарда, ходячую (плохо, впрочем, ходячую) легенду; это как если бы Гамлет появился в шекспировском "Глобусе". Этот Гамлет получал от своего Шекспира "потиражные" с каждого спектакля и на них, собственно, в основном и жил (пил).

Он отличался изобретательностью во всем, что касалось добычи спиртного. В его любимом лондонском пабе бывает такая толкучка, что докричаться до бармена невозможно; оказавшись однажды в такой ситуации, Джеффри Бернард выхватил мобильный телефон из рук одного из ненавистных ему нуворишей, набрал номер паба, позвал к телефону бармена и потребовал, чтобы ему наполнили стакан. Когда он одно время жил в загородном коттедже, километрах в десяти от ближайшего паба (Джеффри никогда не водил машину), он каждый день отправлял самому себе письмо; письмо доставлял на машине почтальон, который на обратном пути и подвозил Джеффри до паба. Назавтра повторялось то же самое.

Коттедж предоставили ему друзья. Естественно, безвозмездно. На время. У Джеффри никогда не было собственного дома. Любопытно, что человек, полжизни проторчавший в ночных клубах Сохо, в барах и пабах, словно компенсировал этот сидячий образ жизни постоянными переселениями с одной квартиры на другую - от очередной любовницы к очередной - чужой или своей - жене. Я лишь однажды перекинулся с ним парой реплик за стойкой бара: разговор шел о бесконечной перемене адресов (письма приходили Джеффри на адрес паба "Карета и лошади"); я упомянул, что живу в том районе Лондона, где он родился - в Хэмпстеде, и спросил, где он живет в последнее время. "В конце пути", - ответил Джеффри и заказал еще одну водку с тоником. Он мог бы повторить слова своего давнего собеседника, Грэма Грина: "Не имеет смысла приобретать загородный дом, автомобиль или жену: их всегда можно одолжить у приятеля".

Про него говорили: "У него было много жен, из них четыре - его собственные". Приятелей - то есть собутыльников - у него набралось бы пол-Лондона. Однако чуть ли не со всеми близкими друзьями он умудрился рассориться. Как и со своими женами. Он не мог отказаться от роли архинеудачника даже в постельных подвигах. Он утверждал, что от СПИДа защититься очень просто: бутылка водки в день - гарантия отсутствия секса в жизни. В одной из своих последних колонок он записал: "Вчера, проснувшись, обнаружил, что у меня эрекция. Я был настолько потрясен, что решил сфотографировать это невероятное событие. Жизнь после смерти!"

Можно бесконечно умиляться его черным юмором и афоризмами, но он, как всякий хронический алкоголик, был еще и вздорен, нетерпим, забывчив (когда ему это было выгодно) и наплевательски относился к своим обязанностям (поэта и гражданина). Единственное, что отличало его от сотен ему подобных спившихся разгильдяев, - это дар красноречия. У нас у всех непростая жизнь, но не все могут описывать ее с гениальными простотой и остроумием, когда даже собственные зависть, горечь и обида становятся не более чем поводом для философской иронии. Сколько народу толпилось до него в замызганном зале паба "Карета и лошади", где обои (сопливо-желтые, клеенчатые, с рельефом - точь-в-точь из вагона сталинского метро) и колченогая обшарпанная мебель принципиально и демонстративно не менялись с пятидесятых годов. Но лишь Джеффри Бернард умудрился превратить эту пивную в свой дом и подмостки личных драм. Сотни людей переругивались с владельцем паба Норманом, благодушным верзилой; но лишь Джеффри Бернард сумел создать из него легендарного грубияна - комическое воплощение бездушия и стяжательства. Застенчивый в жизни, Норман в конце концов стал подражать - не слишком успешно - собственному двойнику из колонки Джеффри Бернарда и даже добавил к названию паба табличку "У Нормана". Пьяные подвиги и скандальные происшествия, связанные с именем Джеффри Бернарда, были увековечены карикатуристом "Спектейтора" Майклом Хитом. Оригиналы этой комической саги висят в рамочках на стенах паба. Слово на глазах превращалось в дело. На втором этаже паба уже много лет собираются по четвергам на свои знаменитые ленчи сотрудники редакции "Спектейтора". Это и есть то самое застолье, превращающееся на глазах в литературу, какового якобы не найти нигде, кроме России. И незримым председателем этого "пира во время чумы" был Джеффри Бернард.

Я не случайно упомянул о пире и чуме: именно так воспринимала эпоху тэтчеризма интеллектуальная фронда Англии. Речь идет не об идеологии правых или левых, консерваторов или лейбористов, а о неприятии какой-либо идеологической ангажированности вообще, о презрении к тому, что в России называют мещанством; в нем, в мещанстве, и заключается, собственно, пафос тэтчеризма - пафос протестантского трудолюбия, устойчивого быта, предприимчивости и толерантности: сам зарабатывай копейку и дай заработать копейку другому. На фоне этих гимнов успеху и процветанию Джеффри Бернард высвистывал свой изощренный мотивчик деградирующего день за днем неудачника.

Он просто-напросто полагал, что все прекрасное в жизни - от водки и курения до любви - вредно для здоровья; а все, что полезно для здоровья, скорее всего вредно для души. Когда врач спросил его, почему он так много пьет, Джеффри ответил: "Чтобы не бегать трусцой". Я давно заметил: чем пассивнее человек в жизни, тем азартней и динамичней его фантазии и пристрастия. Джеффри Бернард презирал суету и беготню, когда дело касалось его самого, но обожал наблюдать за всем движущимся вокруг себя. Он начинал свою литературную карьеру как репортер со скачек. Ипподромные репортажи Джеффри Бернарда написаны были, как и следовало ожидать, от лица полного неудачника ("С тех пор я уже никогда не заглядывал в будущее", - прокомментировал он позже ту эпоху своей жизни). Сам он, естественно, скаканию на лошадях предпочитал спорт иного рода - "фигурное катание", фигурально выражаясь: а именно катание языком во рту кубиков льда из стакана с коктейлем. И начинал он эти гимнастические упражнения с девяти утра; называлось это "завести мотор". Под мотором понималось сердце. Заводить его становилось все труднее. Как и все остальное: почки, печень, поджелудочную железу.

Свои последние недели перед смертью он сравнивал с замедленной съемкой расстрела, когда наблюдаешь приближение пули как полет шмеля. Характер его представлял собой оборотную сторону все того же английского темперамента - фатализм плюс инстинктивная склонность принимать удары судьбы с отрешенностью человека, твердо верящего (как верил и его легендарный собутыльник Фрэнсис Бэкон), что перед смертью все равны. Согласно Оскару Уайльду, люди стремятся стать великими учеными, политиками, писателями; ими они и становятся; это и есть их наказание. Джеффри Бернард не утруждал себя поисками места в жизни. Не выбирал он и роли профессионального неудачника, чтобы преподать якобы моральный урок нации, одержимой карьеризмом. Он им был, неудачником, - он им родился. Кроме слов о том, как он постепенно скатывается на дно жизни, у него просто больше ничего не было. И слова эти звучали на протяжении последних двадцати с лишним лет чуть ли не как религиозная проповедь стоицизма в назидание и утешение тем, кто изнуряет себя мыслями о собственном светлом будущем.

Но важней, пожалуй, даже не то, что и как он говорил, а сам его облик, его интеллектуальная поза, его интонация, взгляд - именно они были заразительными, именно они до сих пор заставляют его почитателей иногда задумываться на мгновенье посреди разговора и спрашивать себя: "А что по этому поводу сказал бы Джеффри?" С его смертью (и с концом правления консерваторов в Англии) на смену энтузиазму частного предпринимательства пришел энтузиазм гражданской инициативы (проповедуемый Тони Блэром). Похороны принцессы Дианы - манифестация этой новой соборности по-английски, с оптимистическими призывами к искренности, гражданской ответственности и общественной взаимопомощи. Судя по разговорам в "Карете и лошадях" и в частном клубе Colony Room - еще одном излюбленном питейном заведении Джеффри Бернарда, - его мрачным остротам по поводу этого всенародного похоронного действа не было бы конца. Здесь, в его отечестве, за барной стойкой говорилось вслух и публично то, что в те дни даже злые языки позволяли себе лишь у себя дома. Как будто угадывая, что еще анекдотического мог бы подметить в этом шабаше сентиментальности Джеффри Бернард, каждый язвительно смаковал - в подражание ему - малейшие нелепости тех дней. Тот же Майкл Хит из "Спектейтора" пожаловался мне, что из книги его карикатур - она должна была вот-вот выйти в свет - срочно изъяли все шутки про Диану. Я же посетовал, что мне не дали посмотреть фильм Кроненберга по роману Балларда "Crash".

Это английское слово, означающее "столкновение" или "автомобильную катастрофу", лишь одной буквой отличается от слова, означающего "любовное увлечение", - crush. В антропоморфном мире Балларда - в воображении его персонажей - эротическое слияние двух тел как в зеркале отражается в столкновении автомобилей и, наоборот, каждая автокатастрофа провоцирует сексуальные фантазии героев. В нынешней атмосфере морального ригоризма фильм был запрещен Вестминстерским райсоветом, но в остальной части Центрального Лондона фильм шел, пока не добрался, наконец, и до кинотеатра рядом с моим домом. Ну как тут не пойти, я ведь давно собирался.

И тут выяснилось, что фильм подвергся запрету дважды: кинотеатр в тот день отменил показ фильма. Лишь вспомнив обстоятельства смерти принцессы Дианы, я сообразил, почему.

Роман был написан четверть века назад, и 67-летний Баллард, культовая фигура английской литературы, в предисловии к новому изданию пророчески заявляет о "гибриде кошмара с рационализмом" в XX столетии. Дальше он выстраивает довольно спекулятивные, но крайне любопытные интеллектуальные гипотезы. Например, говорит об узурпации будущего - настоящим: в том смысле, что радио, телевидение, видео и компьютерная техника превращают саму жизнь - в ее внешний образ, в стиль жизни по готовым рецептам, и потому будущим можно распоряжаться как еще одной альтернативой настоящего - нажатием кнопки. Такова, во всяком случае, иллюзия, но и сама эта иллюзорность превращает жизнь в "виртуальную реальность". Мир воспринимается как выдумка, как роман, как фикция, в то время как единственная реальность для нас находится там, где, как раньше считалось, место лишь воображению и фантазиям, то есть у нас в голове. (Сейчас я вспомнил очередной афоризм Джеффри Бернарда: он говорил, что водка для него - единственный способ обрести трезвость ума.) В мире рекламных клише человек, погруженный в себя, пытается отыскать в глубинах собственной психики хоть что-то неповторимое, еще не растиражированное в миллионах копий, и потому склонен путать ненормальное с оригинальным, предпочитая патологию - заурядности. Чем изощренней рационализм внешнего мира, тем активней он провоцирует человеческое сознание на нечто иррациональное. Извращенный секс для героев Балларда - это, в частности, их реакция на механистичность человеческих отношений. В самом романе Баллард идет еще дальше и говорит, что в нашу эпоху Иисус Христос кончил бы свои земные дни не на кресте, а в автомобильной катастрофе.

Эта мысль Балларда особенно провокационно звучала в дни прощанья с принцессой Дианой. У нас на глазах творился культ личности - в форме самой вульгарной идолопоклоннической пародии на христианскую иконографию. Еще недавно чернь (желтая пресса) презирала Диану больше, чем удивлялась ее скандальным выходкам и публичным признаниям. Не забывалось ничего: ее невежество и одновременно цепкость ума, ее романы с крутозадыми лейб-гвардейцами и финансистами, ее показная благотворительность при многомиллионном состоянии, ее поза гимназистки с челкой на глаза и взглядом исподлобья, ее вылазки в шикарные и вульгарные ночные клубы, ее светскость и надменность при напускной эгалитарности. Все это недоброжелательное, мягко говоря, отношение публики к Диане достигло апогея в связи с ее последним увлечением Доди аль Файедом - сыном жуликоватого, как утверждают его враги, нового владельца самого крупного, с викторианских еще времен существующего лондонского магазина Harrods. Какие только косточки тут ни перемывались в народе: арабы, мол, воры, гарем, - и все это, вместе со слухами об обращении в мусульманство, Диана преподнесла, мол, в качестве прощального сувенира перед новым браком семейству бывшей свекрови в Букингемском дворце.

Когда первый шок от известия о катастрофе в Париже прошел, толпа злопыхателей начала перемигиваться: "Дом Виндзоров может наконец-то вздохнуть спокойно". Но уже через сутки весь народ (я имею в виду все ту же желтую прессу) уже склонялся к мнению, что "эта немчура с греками загубили нашу английскую розу", то есть Виндзорам припомнили даже то, что их настоящая фамилия, со времен королевы Виктории и принца Альберта, звучит по-немецки (семейство стало называть себя Виндзорами в первую мировую войну из-за антигерманских настроений) и что муж нынешней королевы - отчасти греческих кровей. Даже традиционный гимн "God save the Queen" - "Боже, храни Королеву" ("любимая песенка Ее Величества", как острили злые языки), предваряющий каждое официальное событие в Великобритании, - в начале поминальной службы в Вестминстерском аббатстве звучал настолько вызывающе (в свете конфликта между покойной принцессой и королевской семьей), что лица безмолвствующей толпы обрели чуть ли не агрессивно-враждебное выражение.

Что происходило дальше, всем хорошо известно: прилюдные рыдания, похоронное бдение, народные шествия, тысячи подписей и воззваний с требованиями воздвигнуть монумент, дать Нобелевскую премию, объявить ежегодный день траура. Расчетливая бесцеремонная аристократка, загулявшая в парижском "Ритце" с амбициозным арабом-любовником и разбившаяся в машине с пьяным водителем, соревнуясь в скорости с папарацци, превращалась у нас на глазах в святую. Мы ее презирали и травили вместе с фарисеями из Букингемского дворца, но она с улыбкой на устах продолжала стоически радеть о немощных и обездоленных - то есть о нас; пока не погибла, загнанная оголтелой толпой любопытствующих - то есть нами. Мы все, виновные в ее смерти, должны покаяться. Можно себе представить, как на этот массовый психоз отреагировал бы покойный Джеффри Бернард.

Впрочем, написав эту фразу, я задумался. Откуда нам известно, что подумал бы и что сказал бы по этому поводу Джеффри Бернард? Возможно, весь пафос его отщепенства был в непредсказуемости. Не стоит забывать, что этот проповедник анархии - из семьи процветающего архитектора в либеральном фешенебельном Хэмпстеде, брат его - значительное имя в английской поэзии, а сам он одно время был кадетом военно-морского училища. Именно этот мир стабильности и комфорта в своем семействе Джеффри Бернард и презирал, не найдя там себе места. Может быть, он пытался выскочить из блестящего черного такси бытовой дисциплины точно так же, как Диана пыталась в автомобильной гонке с папарацци вырваться из готического замка викторианских условностей семейства Виндзоров. Бернард закончил свои дни в инвалидном кресле. Диана - под обломками автомобиля. Возможно, у них было больше общего, чем того хотелось бы бывшим собутыльникам Джеффри Бернарда, обмывавшим их переломанные косточки в бернардовской водке с тоником. Возможно, толпы поклонников Дианы угадали в ней именно то, от чего многие из нас инстинктивно шарахаются: рывок к неведомой свободе из диктатуры обстоятельств, уготованных для тебя кем-то другим.

И что, собственно, делал я сам среди толпы лондонских алкоголиков, обмывая и обговаривая легенды о чужих святых и мучениках, - я, москвич, выпрыгнувший двадцать лет назад из поезда дальнего следования под названием "Россия" на пустынный полустанок под названием "Эмиграция"?




В начало страницы
Русский Журнал. 11.12.1997.
Зиновий Зиник. Об отщепенцах на дороге.
http://www.russ.ru/journal/ist_sovr/97-12-11/zinik.htm
Пишите нам: russ@russ.ru