Russian Journal winkoimacdos
12.12.98
Содержание
www.russ.ru www.russ.ru
Круг чтения архивпоискотзыв

Крымский альбом 1998. Историко-краеведческий и литературно-художественный альманах. Выпуск третий. Феодосия.

Москва : Издательский дом "Коктебель", 1998. - 287 с.; тираж 3000 экз.; ISBN 5-7770-0869-13.

"Мы спутаем время (не место!)"..., или Праздник конвоя: Таврида, которую мы потеряли

В 31-м номере "Нового литературного обозрения" (1998) опубликована статья Андрея Зорина "Крым в истории русского самосознания". На материале русской поэзии XVIII века, которая в крымской теме дала, по мнению автора, образец "метафоры мирового господства", вскрывается неисправимо "имперский" характер нынешней всероссийской тоски по полуострову: "Именно здесь бытовое и милитаристское истолкование русской тяги к Крыму... сливаются до неразличимости. Это, собственно, и есть та Россия, которую мы потеряли". В конце этого же номера помещена рецензия Андрея Бабикова на продукцию издательского дома "Коктебель" Дмитрия Лосева, в частности, на первый и второй выпуски альманаха "Крымский альбом". И в ней дело альбомно-виньеточного культивирования литературно-краеведческой ностальгии по Крыму вполне приветствуется. Невольно задумываешься: то ли это невольное проявление декларированной, при поддержке соответствующего гранта "Института Открытое общество", "неразличимости", то ли пресловутого плюрализма, который ведь может невзначай превратить журнал в альманах, как империю в СНГ.

Между тем подоспел третий выпуск альманаха "Крымский альбом". В нем сквозь региональные и суверенно проблемные рубрики вновь четко различима сквозная ностальгия по двойной потере. Сначала - России через Крым (образца эвакуации 1920 года), а потом и самого Крыма, когда, как пишет старейший феодосийский поэт Семен Пивоваров, украшающий своими афоризмами популярные российские издания, до "Аргументов и фактов" включительно: "Стали меня величать "господином", а поступают со мной, как с "товарищем". Эти ноты органично и мелодично сливаются со своеобразными поисками Крыма. Поисками Крыма не гипсово-пионерского, горнистого, к чему сводит речь Зорин, а поисками, позволю я себе каламбур с высоким штилем, шпилем или просто шпилькой, горнего Крыма как жанра (при всех его произошедших отнюдь даже не по-аксеновски отплытии и приплытии). Можно, конечно, полемизировать с посвящением начального раздела альманаха обретению покоя останками бывшей императорской семьи и лично "светлой памяти Николая II" по случаю 130-летия со дня его рождения. В таком посвящении ностальгия оборачивается неким ориентиром на будущее. Между тем идентичность этих останков оказывается не менее проблемной, чем нынешняя крымская идентичность. "Светла" может быть разве что печаль, но не память о царствовавшем тогда над нами властителе слабом и даже, увы, не лукавом (позволившем втянуть себя в самоубийственную и для России и для "Русской Ривьеры" "чечню" 1914 года). Но для общего реставрационно-мелодичного настроя имеет свою логику публикация музейными работниками Зинаидой Ливицкой и Ириной Фоменко альбомных снимков, отражающих житье-бытье царя с семейством в Ливадии, их конные и пешие передвижения по самым разнообразным уголкам полуострова (с установлением точной даты отбытия Николая II из Крыма в 1912 году, вычисленным так же скурпулезно, как это ранее водилось по отношению лишь к пушкинскому отбытию). Праздник конвоя его Величества (воспоминания о котором гражданин Романов фиксировал потом в дневнике в тобольском заключении), день Белого цветка, парады, яхты, Пятая сельскохозайственная выставка в Ялте... Но вот (как будто Шопена вдруг сменил Шостакович), краеведческая мелодия становится энергичней. Авторы роскошного альбома "Романовы и Крым" Марина Земляниченко и Николай Калинин описывают автомобильное (а не на лошадке) путешествие Николая II в имение Фридриха Фальц-Фейна "Аскания-Нова", где на пятистах десятинах заповедных целинных степей был воссоздан растительный и животный мир "Дикого Поля". Раздел завершается авторским исполнением интервью Лосева с потомком основателя заповедника, королем сувениров Лихтенштейна, меценатом Эдуардом Фальц-Фейном, вернувшем нынешнему Ливадийскому дворцу-музею персидский ковер с вытканным императорским изображением, как бы закутывающим императорский, но отнюдь не имперский (в смысле преемственности к ближайшей, по временной ткани, империи) комплекс издателя.

Более полны мелодиями и смыслами литературные материалы альманаха. Подготовивший в Москве сборник Ивана Савина Виктор Леонидов бескорыстно поделился с Лосевым крымскими страницами из жизни и творчества этого наконец-то возвращенного в русскую литературу поэта, который на фоне "лениво пенящегося моря" "к голубому слову - голубка - в черном грохоте рифму искал", "...рассказывал Богу о краже" своей молодости и призывал: "Всех убиенных помяни, Россия..." Чувством необычной прозрачной легкости "слезы ребенка" исполнены очерки Савина "Плен", повествующие о нелегких испытаниях поэта в большевистском Крыму, составной частью которых были языковые приключения - "шитье белыми нитками", которому мог бы позавидовать и Михаил Булгаков, и Зощенко. Марина Ширманова выводит из забвения творчество своей тети Екатерины Павловой, назвавшей Макса Волошина "вождем Полынным", а сам Лосев счел своевременным сделать то же самое со стихами камерного феодосийского "киммерийца" Василия Дембовецкого, заявлявшего:

Мы, поэты, не можем любить.
Наше счастье в кочующих звуках.,
В вечных встречах и вечных разлуках
Суждено нам несбыточно жить.

Ненадрывно сбывшееся бытие Максимилиана Волошина в Коктебеле описывает Владимир Купченко в очерке "Стройтесь в роты, обормоты". Шуточные сонеты М.А.Волошина", представляющем собой исследование феномена "обормотства", внесения элементов игры и "несмертельного" языкового поиска в будничную жизнь. В человеке, если по-волошински переиначить известное изречение бывшего "имперского" классика, все должно быть прекрасно, играючи-самостоятельно, разве что в соавторстве с ветром, найденная "формула одежды", кличка, подсказанная или навязанная посвященными неофиту, розыгрыш и т.д. Чувство меры, оговаривается Купченко, срабатывало при этом не всегда - свобода порой оборачивалась распущенностью, а шутка приводила к слезам (при том, что для превращения в "обормота", необходим был определенный интеллектуальный и творческий уровень). И все же волошинский "полынный веночек", о котором упоминала Марина Цветаева, онтологически оказался укорененней пресловутого "белого венчика". И именно в этой удивительной культурной и гражданской нише 1919-1920 годов всерьез, почти по-гамлетовски Илья Эренбург, которого Волошин ставил рядом с Блоком по силе поэтического отражения революции, решал: где быть?

За то, что я жадно пытаю каждого,
Не знает ли он пути,
За то, что в душе моей смута,
За то, что я слеп, хваля и кляня,
Назовут меня люди отступником
И отступятся от меня.

Об этих пророчествах - очерк питерского эренбурговеда Бориса Фрезинского "Ночи в Крыму" (по названию созданного в ходе этих размышлений поэтического цикла). Нет свободы, ее разлюбили люди. "Свобода - сон, а ныне - день труда./Себя взнуздав, несемся в грозные года, / Топчем могилы отцов, рощи священные рубим".

Сначала поэт в поисках более укромной "экологической ниши" метнулся было из Крыма в меньшевистскую Грузию. Но тогдашний "парад суверенитетов", как известно, оказался недолговечным, и выбор был сделан в пользу советского империостроительства. Но "отступником" его, если не изменяет память, так никто и не назвал. Он был "своим" даже для посвящавших ему свои знамена бойцов республиканской Испании, в годы тамошней гражданской войны.

Рецензируя в "Независимой газете" предыдущий выпуск "Крымского альбома", Глеб Шульпяков отметил, что помещенным там материалам не хватает внутренней игры. Требовать этого, конечно, было бы слишком строго от жанра альманаха, но это подразумевается самим Крымом ("обормотским" ли, или даже залитым кровью, как у Ивана Савина). Помещенные в третьем выпуске стихи самого Шульпякова, для которого Ялта - "Имение "я", вступают теперь в своеобразные и игровые, и серьезные взаимоотношения со стихами современного ялтинского поэта Сергея Новикова.

Со свежестью не "слезы", а "песочной лопатки" Шульпяков делает попытки пейзажной сборки прекрасного мгновения.

На фоне моря белый венский стул,
и ты - в пейзаже времени упадка
вечерних волн. Рельеф сведенных скул.
И детская песочная лопатка.

Это внешний взгляд на Крым, острым критиком которого был Волошин.

Сад Вяземского, выщербленный, как
четвертый экземпляр на "Рейнметалле".
Сезон закрыт. И выпит весь коньяк.
И смерть на море нам не нагадали.

Это взгляд на Крым как на текст с его "вечным хересом".

В свое время Сергей Новиков призывал из Ялты на страницах "Огонька" убрать имена членов Политбюро из названий прогулочных катеров. А теперь он уже поэтическим зрением видит, как "сметает буфетчица с мути зеркальной" лица поколения, всей легковерной и легко доверяющейся человеческой популяции, "как пыль со стекла".

Мы в Ялте сойдемся промозглой,
где косо раздвинув туман,
системой ветвей кровеносной
полнеба объемлет платан.
Мы спутаем время (не место!),
стекляшка забытая - ах! -,
чтоб снова прекрасно и тесно
толпиться в твоих зеркалах.
Всего-то - полшага и через
какой-то дремотный порог,
чтоб снова таинственный херес
мерцал на столе, как цветок.

Такой "промозглый", внутренний и нутряной "экземпляр" Ялты, такой античноподобный, с "семенем адриатических маслин" порыв к запредельному хересу отделены от сознания и взгляда Шульпякова сторожевым, как сфинкс, "дремотным порогом" иной судьбы. "Не все мы умрем", даже не все эмигрируем, но - херес уже не тот ...

А дальше, за мысом
- такие пространства,
такие бездонные дышат глубины,
что как не тянуться
душою пространной
туда, где скрывается клин лебединый!

Хорошо, что здесь несмываема, в отличие от "Рима ракушечного", эта пространная в бодрствующей дремотности своей душа.

"Крымский альбом" имеет элементы и добротного научного издания (с библиографией и именным указателем). Здесь впервые опубликован дневник "Путешествие в Крым" в 1825 году (в год путешествия туда Адама Мицкевича) будущего врача польской повстанческой армии Карла Крачковского. Здесь рассказывается о, казалось бы, самом "некрымском" художнике Василии Сурикове, который, оказывается, хотел, в связи с полуостровом, "жары и простора" (Лидия Торстенстен, "Из земли Халдейской в землю Ханаанскую" - к сожалению, в сопровождении черно-белых репродукций крымских акварелей художника, хотя в целом художественно-иллюстративное оформление альманаха на высоте), и об американском, с альбомными зарисовками Ниагарского водопада, опыте самого крымского художника, своего рода императора Феодосии и разбушевавшихся волн, Ивана Айвазовского (Татьяна Колчина, "Американский берег Айвазовского"). Сотрудники Дома-музея Александра Грина в Феодосии Людмила Варламова и Лариса Ковтун публикуют письма четы Грин к Вере Калицкой, первой жене писателя, сопровождавшей его в архангельскую ссылку - поучительный человеческий документ.

Что касается недостатков альманаха, к ним следует отнести избыток самоотражений в зеркале прессы, регулярно помещаемых под занавес. Вероятно, не просто приятно, но и важно с точки зрения самоидентификации привести характеристику себя как "крымского Дягилева" (который, однако, известен более в области балета, чем издательского композиторства, так что уместнее было бы, пожалуй, вспомнить, в связи с сопутствующими "Крымскому альбому" краеведно-просветительными изданиями, о Сытине). Что было бы "по-дягилевски", так это помещать хронику главных культурных событий местности. Ведь культура Крыма живет не только "Крымским альбомом" и не только издательской продукцией о Крыме в целом (которая аннотируется в альманахе). По осени здесь регулярно проходят Крымские Пушкинские чтения (называемые Международными, а можно и - Имперскими, и даже Коммунистическими, а чего стесняться, выразился же Андрей Платонов в своих языковых поисках: "Пушкин - наш товарищ"). По весне - Чеховские чтения с сопутствующим театральным фестивалем, у организатора которых Владимира Коробова, как отмечено в "Крымской памятке" на страницах "Нового мира" (1997, # 3), доминирует, наоборот, приватизационное начало. Еще - те же Гриновские, Шмелевские чтения. Увы, пресекся Боспорский Форум современной культуры, успевший вытащить автора "Острова Крым" в желающую не отплывать по-аксеновски, а, как будто бы по самому Платону, оставаться имперской и социалистической, расплывающуюся в топонимах Пантикапей-Корчев-Керчь (цены на квартиры упали до одной тысячи долларов). За всем за этим тоже - "нестираемые" личности.

Остается пожелать продолжения всего этого - и взаимного нерасплывающегося отражения.

Александр Люсый

Поиск книги в магазине "о3он":

книга на вчера книжные обзоры

© Русский Журнал, 1998 russ@russ.ru
www.russ.ru www.russ.ru