Энн Энрайт. Парик моего отца. - М.: Аграф, 2000.

Полку "интеллектуальных бестселлеров" — то есть книг, стремящихся быть не только занимательными и чувствительными, но и глубокими (не это ли единственно нормальные книги?) — прибыло.

К таковым можно отнести роман ирландки Энн Энрайт The Wig My Father Wore, переведенный москвичкой Светланой Силаковой и выпущенный издательством "Аграф" под вызывающим названием "Парик моего отца". Во всяком случае, в Великобритании этот роман (если верить аннотации на нем же самом) приметили и литературные критики, и обозреватели из женских журналов.

Сюжет этой трижды женской (герой — автор — переводчик) книги, чтоб больше к нему не возвращаться, прост. К чуть-за-тридцать режиссерше идиотского телешоу "Рулетка любви" заявляется на постой ангел по имени Стивен. (Ангелы, чтоб вы знали, — не белокурые младенчики, умершие безгрешно, а взрослые мужчины, "простые люди, которые покончили с собой оттого, что им было плохо".) У режиссерши — что-то вроде midlife-кризиса, она в первой же фразе книги заявляет, что нуждается во всем, в чем только можно нуждаться. Кроме денег, секса и власти, уточняет она: эти вещи легко раздобыть, но от них одна боль.

И вот на протяжении 260 страниц она решает две задачи: соблазняет ангела и выстраивает заново свои отношения с родителями после того, как ее отец, которого она всю жизнь отторгала за нелепый парик вместо честной лысины (которой она так ни разу и не видела), оказался наполовину парализован после инсульта.

Все это, разумеется, происходит на фоне постоянного по-телевизионному сюрреалистического кавардака на работе.

Вообще-то англоязычной литературе не впервой иметь дело с ангелами. При самом беглом вспоминании приходят в голову не только гротескный "Ангел необъяснимого" Эдгара По, но и "Чудесное посещение" Герберта Уэллса. И там и там ангелические персонажи понадобились авторам только для заострения и остранения ситуации.

Продолжает эту традицию и Энрайт. Ее ангел под определенным углом зрения и в определенные моменты оказывается просто неотличим от нормального мужчины. Повторяю: нормального мужчины. Похоже на то, что героине попадались до сих только недотепы и/или эгоисты. ("В ночном клубе мы расходимся. Я замечаю мужика, с которым спала раз или два. Я окликаю его, перекрикивая музыку. Я говорю: "Ты считаешь меня женщиной. Ты считаешь меня женщиной. Ты считаешь меня женщиной." И он зовет меня к себе".). И вот теперь оказывается, что нормальный мужчина — это ангел. Или наоборот: ангел — это и есть нормальный мужчина. И все, что у героини с ним происходит, — только это, наверное, и есть нормальные отношения.

Я говорю "наверное", потому что описаны они с противоположной — для меня — стороны. Пожалуй, именно в этом и состоял мой главный интерес при чтении: "…Вслед за этим начинается не та амнезия-растворение, как в фильмах (в подавляющем большинстве снятых мужчинами. — М.В), а некая четкая и простая процедура, сопровождаемая дегустацией нескольких сортов кожи. Прохладная младенческая кожа, выстилающая тыльную строну его уха, горячая и пухленькая — его ушной мочки, толстая, но безволосая, — на его горле… дружелюбная шкура его живота и замысловатая, соленая складка глаза, на вкус похожая на сон…. Каким материальным он был снаружи меня, зато внутри оказался бескрайним".

Любопытна была мне и жеманность описаний — с противоположным знаком. Обычно герои книг авторов-мужчин не замечают своего тела, тела же героинь выписываются тщательно и откровенно. Здесь же происходит инверсия. О своем естестве героиня говорит, не стесняясь никаких физиологизмов, но совершенно не описывая. Мы так и не знаем, какая она — худая? толстая? блондинка? рыжая? Тело же Стивена описано в мельчайших подробностях, но с забавными фигурами умолчания: "Волосы обвивают все его тело — скорее багряные, чем золотистые, так что отблеск солнца на его бедре вполне может сойти за портативный закат. Волосы потоком устремляются к пустырю на том месте, где положено быть пупку (ведь перед нами ангел, не забывайте. – М.В.), и образуют там спираль… Далее волосы, переливаясь через край, опадают разлохмаченной веревкой в его геометрически-безупречный пах, где, кажется, становятся опорой для некоего органа".

Да это просто феминистская книжка! — скажут мне. Не совсем так. Во-первых, у феминисток не приняты никакие умолчания, а во-вторых — не принято так откровенно расписываться в собственной слабости, в невозможности следовать своим же принципам: "Он (бывший любовник героини. — М.В.) выходит из кабинет Люб-Вагонетки в посткоитальном затмении чувств. (То есть попросту получил вздрючку от начальницы. — М.В.) Тут следовало бы его подколоть — но я зачем-то дотрагиваюсь до его руки. Вот ведь херня какая".

Вас не смутили слова "подколоть" и "херня"? Меня поначалу смущали. Мы не привыкли к подобной лексике в переводных текстах: "— Ни хрена ты про меня не знаешь, — говорит Джо, отмахиваясь от него. — Олицетворением страны я была один раз — когда меня изнасиловал один богатый козел. На пару с налоговой инспекцией. Адвокат. Видал-миндал? О том, что необходимо обоюдное согласие, он в жизни не слышал. Ну да фиг с ним".

Не все переводческие решения книги мне показались органичными. Но, безусловно, язык перевода в романе представляет отдельный интерес.

40 лет назад Протасов и Хинкис, переводя Пристли, писали: "Меня это не устраивает, — сказал Диммок, бросая эскиз на стол. — И фирму "Жуй-да-плюй" не устроит. А главное, покупатель не клюнет. Нет, не пойдет," — и дурацкое, невозможное название фирмы воспринималось как должное: в реальности русского языка таких названий существовать не могло ровно в той же степени, что и самих таких реплик.

Сейчас же приведенная выше фраза из "Тридцать первого июня" может прозвучать в московском офисе так же естественно, как и в лондонском. Поэтому переводчик просто обязан попытаться "укоренить" текст в родных языковых реалиях и заменить "Жуй-да-плюй" чем-то более правдоподобным. Этим Светлана Силакова и занимается на каждой странице своего текста.

Насколько вправе переводчик производить эти смелые манипуляции?

В данном случае — безусловно вправе. Дело в том, что эти самые "интеллектуальные бестселлеры", заняв место на полках книжных магазинов, еще не успели, в отличие от переводных энциклопедий и коммерческих романов, стать "отраслью промышленности" — реально жить на них переводчикам пока что невозможно (смотри отчет о подмосковном семинаре переводчиков "Переводчик in time" в "Ex libris НГ").

Так что схема и мотивы появления таких книг совсем иные: переводчик берется (для отдохновения от дубляжа боевиков, например) за "зацепившее" его произведение просто потому, что оно ему нравится, оно ему созвучно, и только когда работа почти или полностью готова, ищет издателя.

Поэтому книги, подобные "Парику моего отца", хочется по-бахтински назвать двунаправленными: у переводчика так много общего с автором и они настолько сливаются, что уже невозможно отличить, кто из них что сказал.

Этим они и интересны.

Финал у романа, что называется, открытый и довольно легкомысленный. С головы отца соскакивает наконец парик, и героиня понимает, что ее родители — в сущности, хорошие люди, прожившие жизнь в любви и согласии.

А вот ангел, едва они стали нормальными любовниками, исчезает. Героиня едет на велосипеде навстречу новой любви, которая, по косвенным признакам, есть хорошо забытая старая.

"Мертвецов много — чуть ли не каждый встречный. Спереди член, сзади бумажник. Конечно, таких легко кадрить — кто спорит? Зато они опасны — заражаешься их снежной слепотой". По-видимому (пытаюсь я воспроизвести мужской логикой женскую), героиня смогла избавиться от снежной слепоты. Печально только, что для этого ей понадобился ангел — нормальные мужчины в Ирландии, по-видимому, перевелись.

И — памятуя о "двунаправленном слове" — неужели в России тоже?