Иностранная Литература. # 1. 1999
Первый номер "Иностранки" как зеркало русской литературы
Когда папа женился, а его сестра выходила замуж, они поделили библиотеку бабушки и дедушки. Кинули монетку. В результате жеребьевки мой папа оказался обладателем иностранной литературы, а тетя - русской.
Классическую русскую литературу я таскала себе под подушку от соседей, и от этого у меня возникло совершенно перевернутое представление о книгах. Я считала, что иностранная литература - это "наше", а русская классика - "чужое". Никаких современных русских авторов тогда почти не читали, и о русской литературе, не являющейся классикой, у меня представления не было вообще. Примерно такое впечатление о литературе сохранилось у меня по сей день; единственное, что прибавилось - русская литература XX века, определившаяся в отдельную категорию и ставшая профессией.
Январский номер журнала "Иностранная литература" вышел, видимо, как раз для того, чтобы границы между "нашим" и "чужим" окончательно стерлись.
Первое впечатление от журнала - совершенно очаровательные работы немецкого художника Александра Стеффеса. Русскому художнику даже и в голову бы не пришло использовать для картин с названиями "Антон Чехов. В Цирюльне" или "Иван Тургенев. Собака" такие яркие краски. Я не берусь определять стиль, но впечатление эти иллюстрации оставляют исключительно светлое. Большую часть журнала занимает литературный гид "Русская классика". "Доведись народам мира сравнивать свои достижения за долгую историю цивилизации, классическая литература России - главная заслуга нашего отечества перед людским родом", - говорится во вступлении. Этот литературный гид посвящен откликам европейских писателей и поэтов на русскую классическую литературу. Слово "отклик", правда, несколько суховато для череды признаний в любви.
Роман Джозефа Кутзее "Осень в Петербурге" даже стилистически выдержан в манере главного героя - Федора Михайловича Достоевского, приехавшего в мрачный Петербург в связи со смертью пасынка. На примере рассказа Сьюзен Сонтаг "Сцена письма" юных филологов можно обучать понятию "постмодернизм", а можно просто читать его с огромным удовольствием, следя за тем, как изящно играет Сонтаг с литературными персонажами. Иронично злой "Монолог из норы" Ежи Пильха не полемизирует с "Записками из подполья", а является продолжением стиля в другом антураже и психологической обстановке. Не называющий имен рассказ Джулиана Барнса о последней любви Тургенева поражает не только красотой повествования, но и уверенностью в том, что интеллигентные читатели New Yorker'а угадают в героинях русского писателя Тургенева его любимую женщину Савину. Эта уверенность автора почему-то удивительно приятна. Очарователен рассказ Доналда Бартеми: "...Его дед имел обыкновение отправлять свое белье на стирку в Голландию....В юности Толстой сбрил себе брови..." - почти Хармс, но, вчитываясь, окунаешься в трогательный несуществующий музей Толстого, где "служители музея расхаживают с лотками, на которых высятся стопки чистых носовых платков".
Все это великолепие заканчивает прекрасная статья Игоря Волгина "Из России - с любовью?" с подзаголовком "Русский след" в западной литературе". Не хочется соглашаться с автором в том, что "В глазах современного Запада русский сюжет завершен", хотя и понимаешь, что скорее всего он, к сожалению, прав. И от этого немного грустно. Но не очень - ведь русская и западная литературы прекрасно существуют и обособленно.
Кроме литературного гида в новой "Иностранке" есть еще первая часть романа Гонсало Торренте Бальестьера "Дон Хуан", которая строкой "окончание в следующем номере" сводит с ума. Но об этом романе - в следующий раз. Спадет восторг, и бессловесные восклицания выстроятся в адекватную реакцию.
Женя Курц
