В пятницу Глеб Павловский, президент Фонда эффективной политики, прочитал в Высшей школе экономики публичную лекцию, посвященную состоянию и перспективам развития российских политических СМИ. Он был довольно откровенен и резок в оценках сложившейся ситуации.

Обращаясь к аудитории, состоявшей главным образом из студентов журналистского и политологического отделений, Глеб Павловский отметил, что политическая журналистика в России переживает кризис и неизвестно, чем она станет через пять лет. "Нам не нужны гадалки, нам нужны прогнозы, - сказал президент ФЭП, - но мы не можем получить прогнозов из нынешних политических СМИ". Неуважение к фактам, по словам политолога, перекочевало из советской журналистики в современную российскую, и главной причиной такого положения дел стала колоссальная коррупция, поразившая отечественные СМИ.

Наряду с ГАИ и таможенной службой политическую журналистику считают сегодня наиболее коррумпированной областью. ГАИ, например, является сейчас чем-то вроде структуры, продающей разовые лицензии на нарушение правил. Примерно тем же занимаются многие журналисты, искажая повестку дня, вводя в нее темы, которых в ней на самом деле нет.

Реклама в политических СМИ вытесняется заказными статьями и уходит в бульварные издания. Тиражи политической прессы занижены, поскольку теневое списание средств легче проводить в малотиражных СМИ. Все это обесцвечивает контент, журналист же выступает в необычном для себя качестве эксперта и делает безапелляционные заявления.

В современной российской политической прессе нет неангажированного отражения нескольких точек зрения. Если приводятся два мнения, то одно из них обязательно подается как неправильное. Происходит "нарастающая деградация политической журналистики". Журналисты склонны принимать правила игры, отрабатывая задание собственника издания. Освещение общественно значимых проблем в такой ситуации перестает быть актуальным.

Из нашей прессы тяжело узнать, над чем действительно работают политики, "мы имеем дело со все более анонимным политическим процессом". С этим связано появление фигуры "говорливого политтехнолога - шута", к коим причисляет себя и сам Павловский. Ему позволено говорить о вещах, считающихся маргинальными в прессе. В первой половине 90-х к таким темам, в частности, относился вопрос об источниках финансирования СМИ.

В конце 90-х практически закрытой темой стал страх, испытываемый политическим классом страны за свое будущее после ухода Ельцина. Те, кто угрожал Ельцину судьбой Чаушеску, "сами были отпетыми ворюгами" и больше всего боялись за собственное будущее после "грабиловки" 90-х.

Российские СМИ, к сожалению, наполнены сегодня не объяснениями, а обвинениями. Журналисты заняты в основном поиском "группы на ликвидацию", устранение которой якобы поможет решить какие-то вопросы.

На положение в российских СМИ влияет проблема "ветеранов 1991 года", так или иначе участвовавших в демократической революции и приватизации. Этот класс боится споров в своей среде и стремится перенаправить внимание общества на мнимые мишени.

Сегодняшние трудности исторически обусловлены. Привычка к подконтрольности осталась у российских журналистов с советских времен. Причем в СССР ситуация, на взгляд Глеба Павловского, была такова, что о существовании СМИ в ту пору вообще нельзя говорить. Их заменяла "система идейного обеспечения власти путем постоянного переобъяснения реальности". Тоталитаризм и был системой такого переобъяснения реальности. Причем центральной фигурой в этом процессе были вовсе не КГБ и Политбюро, а советский журналист.

В 1970-80-е годы машина советского агитпропа уже приходила в упадок. В начале 80-х диссиденты не рассматривали ее в качестве конкурента. Вводя гласность, Горбачев реанимировал эту машину. Кадры, структура и система агитпропа в СССР, в отличие от Восточной Европы, сохранились. Советские коммунисты вообще не понесли какого-либо экономического ущерба. Это тоже отличает их от восточноевропейских коллег.

Сохранив монополию и нетерпимость к конкурентам, СМИ с 1991 года стали придерживаться негласного табу - коммунисты не допускаются к контролю над электронными СМИ. Государство приветствовало такой подход.

Многие утвердившиеся в российской политике понятия непосредственно связаны с ситуацией в СМИ. Например, "демократы" изначально - это люди, имевшие преимущества в доступе к печати и телеэкранам с перестройки до середины 90-х годов. Друг друга они называли демократами, эта кличка за ними и закрепилась.

Павловский выделяет три слоя в российской политической журналистике. К первому относится производство и продажа заказанных собственником "картинок" и текстов и продвижение их на рынок. Этот процесс не зависит от спроса. Данный сектор предпочитает договариваться с исполнительной властью для страхования рисков. Частные спонсоры часто находятся в коалиции с государственными.

Небольшой сектор составляют, как определил их эксперт, "контрас", стремящиеся создать контрмашину, зависящую от эмиграции вроде Березовского, Гусинского и Невзлина. Этот сектор свободен от внутренних рисков, но незначителен по масштабам.

Третий сектор российской политической журналистики составляют "неконтролируемые коммуникации", в том числе не контролируемые рекламным рынком. Последний стремится снизить число рекламных носителей для их более эффективного контроля. Этот сектор растет, но он обескровлен недостатком финансовых средств. В городах России, где сектор управляемых коммуникаций слаб в качестве машины агитации и пропаганды, местные заинтересованные группы ищут контакт с третьим сектором. Интернет также входит в эту неконтролируемую зону, но пока он представляет из себя лишь "милую свалку".

Главные деньги, по мнению Глеба Павловского, СМИ должны искать не у спонсора, а у аудитории и рекламодателя. В противном случае российскую политическую журналистику ждет печальная участь.