Русский Журнал
СегодняОбзорыКолонкиПереводИздательства

События | Периодика
Тема: the West & the Rest / Политика / the West & the Rest < Вы здесь
Агент мирового духа, или Мог ли КГБ вскормить Постмодернизм?
За эту статью было подано наибольшее число читательских голосов

Дата публикации:  2 Апреля 2001

получить по E-mail получить по E-mail
версия для печати версия для печати

The Spy Who Loved Hegel by Matthew Price

Март 2001

От переводчиков. Несмотря на то, что шпионские скандалы вспыхивают в мировой политике с той же регулярностью, с какой в Лондоне или Санкт-Петербурге идет дождь, публика испытывает к ним неизменный интерес. Как, впрочем, и к тому же дождю. Но если неугасающий интерес к погоде мы склонны объяснять вполне человеческим желанием публики не оказаться без зонта в непогожий день, то шпионские страсти представляются нам вещью куда более тонкой: предположительно в этом случае нас интересует мотивация людей, предающих родину. Внимая репортажам о шпионах, мы пытаемся уловить идею, заставляющую верящих в нее ставить на карту собственную жизнь и благополучие своих близких. Это тем более так в случае, когда шпионом оказывается всемирно известный философ. Уж у него-то, специалиста по идеям, точно должны были быть ясно осознанные мотивы. Уж он-то, блестящий интерпретатор Гегеля, не мог пойти вразрез с философией, истолкованию которой он посвятил всю свою жизнь. Потому нам кажется естественным обращаться за разрешением наших сомнений по поводу предполагаемой шпионской деятельности Александра Кожева не к действительным документам, которыми контрразведка располагает, а к возможным оттенкам прочтения Гегеля, которые мы у Кожева способны предположить.

Да, - говорят сторонники его шпионства, - он работал на Сталина, потому что считал его завершителем истории и не мог ему не содействовать. Нет, - говорят противники, - не мог же он лгать своей матери в течение тридцати лет. Мы не знаем ни того, что Кожев думал о Сталине, ни того, мог ли он лгать своей матери. Ясным нам кажется только одно: между философской мыслью Кожева и прочей его деятельностью нет и не может быть прямой связи. Такова уж природа философских занятий, что их результаты не обосновывают всей прочей деятельности философствующего. Говоря проще, когда философ варит кашу себе на завтрак, он не обосновывает последовательность своих операций кантовской критикой. Равно как и когда он зарабатывает себе на жизнь службой в министерстве. Равно как и в случае, когда он эту самую жизнь спасает, дополнительно работая на КГБ.

Потому вопрос о роли КГБ в судьбе европейской философии останется без удовлетворительного ответа до тех пор, пока французская контрразведка не обнародует соответствующие материалы. Пока же мы ответим уклончиво. Вы спрашиваете, мог ли КГБ вскормить французский постмодернизм? А мы спросим у Вас, смог ли Сорос породить русскую философию?

Был ли любимый сталинист Аллана Блуама агентом КГБ? - спрашивают озабоченные гегельянцы после пресловутой статьи в Le Monde, утверждающей, что философ Александр Кожев в течение последних 30 лет своей жизни шпионил в пользу Советского Союза.

Le Monde цитирует трехстраничную записку французской контрразведки, составленную в 1982-83 гг. под заглавием "Шпионаж Восточного блока и левые". Если то, что в ней говорится, правда, получается, что Кожев "играл важную роль в отношениях Шарля Арну и КГБ".

Впрочем, это не слишком убедительная улика против философа, чьи знаменитые семинары по Гегелю вдохновили целое поколение радикальных французских интеллектуалов. Хотя Кожев уже не может защитить себя, не будучи живым, один ныне здравствующий политик, также скомпрометированный этой запиской, назвал ее "сплетением глупостей". Однако ни служба контрразведки, ни Le Monde не опубликовали ее целиком. И все же, это прозвучало плохо. Шарль Арну, якобы лидер кружка, был коллегой Кожева по Французскому Министерству по экономическим делам в 60-е годы. В 1996 году L'Express заявил, что Арну шпионил в пользу румынских, болгарских и советских спецслужб в 50-х и 60-х годах. Позже два румынских разведчика заявили, что все это было подстроено КГБ, однако дурная слава Арну, служившего и Министерстве обороны при Миттеране, так и не рассеялась.

Было ли дело Кожева также сфабриковано КГБ? После статьи в Le Monde защитники Кожева критиковали поверхностные свидетельства, в то время как другие сочли их вполне достаточными для приговора. Британская правая газета Daily Telegraph с мелодраматической аллитерацией заявила, что "прекрасный персик оказался чавкающим червем". В Соединенных Штатах The New Criterion воспользовалась случаем, чтобы обрушиться на плодотворную кожевскую интерпретацию Гегеля, называя ее "почти комичной в своей расплывчатой мании величия".

И все же странно, что консервативная пресса так радуется впадению Кожева в немилость. Он никак не является ее врагом, несмотря на то, что однажды назвал себя "сознанием Сталина". Лео Страусс, гуру нынешнего поколения американских консервативных философов, восхищался Кожевым, их переписка длилась в течение многих лет. Аллан Блум назвал кожевское Introduction á la lecture de Hegel (1947) "одним из немногих существенных философских произведений ХХ века". Именно Кожев - источник основной идеи эссе Фрэнсиса Фукуямы "Конец истории": идеи о том, что история имеет направление и конец, который Фукуяма локализовал в триумфе западных демократий в Холодной войне. Мог ли левый гегельянец, служивший предметом восхищения столь многих право-гегельянцев, работать на Москву?

Александр Владимирович Кожевников родился в 1902 году в обеспеченной московской семье и вырос в среде светочей русской интелегенции ("leading lights of the Russian intelligentsia"). Его дядей был Василий Кандинский. Однако семейное счастье было разрушено революцией: бедность заставила Кожева продавать на рынке мыло, за что он был арестован и осужден. Как и в случае Достоевского, в последнюю минуту расстрел отменили (вмешались друзья семьи). Тюрьму Кожев покинул законченным коммунистом. Однако он предвидел, что большевистский захват власти приведет к "30 страшным годам", как он позже сказал в одном из своих интервью.

В 1920 он сбежал в Польшу, где был опять арестован - на этот раз потому, что польские власти сочли, что он заслан большевиками. После недолгого содержания под стражей, он закончил Гейдельбергский университет и защитил диссертацию под руководством Карла Ясперса. Затем Кожев отбыл в Париж.

Именно в Париже к нему и пришла слава. В 1933 в L'Ecole Pratique des Hautes Etudes он проводит семинар по гегелевской "Феноменологии духа", привлекший основных французский мыслителей ХХ века: сюрреалиста Андре Бретона, философа Жоржа Батая, феноменолога Мориса Мерло-Понти, социолога Раймона Арона, психоаналитика Жака Лакана и писателя-экспериментатора Раймона Кено. Батай, кстати, был настолько потрясен лекциями Кожева, что даже почувствовал себя униженным: они его "сломали, сокрушили, убили десять раз подряд, задушили и пригвоздили". Арон думал о Кожеве как о величайшем уме, с которым ему довелось встречаться - "он умнее Сартра".

Кожев читал Гегеля идиосинкратично - как если бы Марксу вовсе и не нужно было ставить Гегеля с головы на ноги, потому что тот и так был материалистом от начала и до конца. Например, уже в гегелевской притче о борьбе раба и господина за взаимное признание Кожев усматривал марксистскую классовую борьбу. В одном месте Гегель описал Наполеона в качестве оседлавшего коня мирового духа, и Кожев, вдохновленный сочинениями молодого Гегеля, которые стали в 30-е годы достоянием публики благодаря исследованиям Александра Койре, решил, что Гегель действительно считал Наполеона завершителем истории. Не важно, верил ли Гегель, что конец истории поддается точной датировке, - важно, что в это точно верил Кожев. Только, по расчетам Кожева, завершить историю должен был красный Наполеон - Сталин.

Все это не означает, что Кожев был доктринальным сталинистом. "Необходимо принять тот факт, что это поколение восхищалось не столько Сталиным как человеком, сколько Сталиным как двигателем исторического прогресса, и одновременно ими самими восхищались те, кто презирал Сталина", - говорит Тони Юдт из Университета Нью-Йорка (NYU), автор книги "Прошедшее незавершенное: французские интеллектуалы в 1944-1956 гг.".

На деле, наибольшими почитателями Кожева были французские левые, у которых жестокость сталинизма вызывала отвращение. Отсюда и разочарование по поводу шпионской деятельности Кожева у тех левых, которые перед ним преклонялись. "Если выяснится, что Кожев - загрязненный источник, - говорит Юдт, - это выбивает еще одну ножку из-под и так шатающегося стула некоммунистического марксизма".

После Второй мировой войны Кожев был достаточно благоразумен, чтобы понять, что мировой дух движется на запад. После повторной проверки он решил, что именно Наполеон, а не Сталин, привел историю к завершению. (Непосредственно перед своей смертью Кожев сказал: "китайская революция не что иное, как подготовка к введению в Китае наполеоновского кодекса".) Оставалось только одно: разобраться с мелочами, необходимыми для всеобщего государства. И вот в 1948 г. Кожев приступает к работе в Национальном центре международной торговли при французском МИДе.

Кожев сыграл немалую роль в создании европейских послевоенных институтов. Он был среди тех, кто закладывал основы Всеобщего соглашения о тарифах и торговле и Европейского союза. Для бывшего левого интеллектуала он был весьма счастлив на своей прокапиталистической работе. Хотя он все еще писал статьи и даже книги, бюрократия была для него уже "высшей по сравнению с философией игрой", а когда его схема таможенных пошлин была принята, он был просто счастлив.

Известно, что его потрясло сообщение о смерти Сталина, что, в свою очередь, весьма смутило его коллег по министерству. Однако Фукуяма полагает, что любое выражение любви к Сталину со стороны Кожева имело сложную, даже ироническую, природу. "Во всех его заверениях в вере в сталинизм, последний не был непосредственно тем, о чем шла речь, - говорит Фукуяма. - На самом деле, ему казалось, что построение Европейского сообщества конституирует конец истории".

Другие настроены менее снисходительно по поводу противоречий в характере Кожева. Шадиа Драри, политолог Университета Калгари и автор книги "Александр Кожев: истоки постмодернистской политики", называет его "историческим детерминистом", т.е. историческим оппортунистом. "Если он думал, что Сталин должен стать концом истории, он был на его стороне, - говорит Драри. - Если бы он подумал, что это американцы, он был бы на их стороне". Действительно, в 1940 г. Кожев написал эссе о возможности победы нацизма в Европе, в котором утверждал, что сотрудничество с победоносными немцами приемлемо, если оно приведет к экономическому превосходству Европы.

Мог ли этот сложный мыслитель быть советским шпионом? Драри высказывает предположение, что если Кожев и шпионил, то только в промежутке между 1945 и 1948 гг., т.е. до того, как он понял, что Сталин проиграет истории.

Профессор Университета Ренна Эдмонд Ортиг сомневается в том, что Кожев мог быть шпионом-коммунистом, ссылаясь на его переписку с анти-коммунистически настроенной матерью, которую он оставил в Москве. "Как можно поверить, что Кожев был способен обманывать свою мать до такой степени, чтобы вести с ней двойную игру в течение тридцати долгих лет?" - спрашивает Ортиг. К сожалению, несмотря на то, что Кожев сам рассказывал ему об этой переписке, Ортиг никогда не читал писем, которыми они обменивались, и не знает, сохранились ли они до сих пор.

Даже если обвинения, выдвинутые против Кожева, истинны - рассуждает Доминик Офре, французский биограф Кожева, - они могут оказаться не такими прямыми, какими представляются на первый взгляд. Офре замечает, что контрразведка различала несколько категорий: "предатель, влиятельный агент, контактное лицо, шпион или просто политически симпатизирующий человек". Офре призывает раскрыть материалы, так чтобы дело "стало объектом научной критики".

Возможно, Кожев рассматривал шпионскую деятельность как один из аспектов той "высшей игры", в которую он играл в Министерстве. Офре рассматривает такую возможность: в таком случае получается, что "Кожев пытался использовать КГБ в своих собственных целях и, возможно, по соглашению с французским правительством". Или, возможно, коммунизм и Запад не были для Кожева столь далеки друг другу. В конце концов, сказал же он как-то, что Генри Форд - "единственный подлинный марксист ХХ века".

Reprinted by permission from Lingua Franca: The Review of Academic Life, published in New York. 0000,0000,00FFwww.linguafranca.com. This article cannot be resold.

материал подготовили Петр и Ольга Серебряные


поставить закладкупоставить закладку
написать отзывнаписать отзыв


Предыдущие статьи по теме 'the West & the Rest' (архив темы):
Владимир Кумачев, Сергей Казеннов, Высокомерие, порождающее ошибки /23.03/
Америка стала заложницей своего нынешнего положения единственной сверхдержавы. И явно не собирается придерживаться заповеди апостола Павла: "Все мне можно - да все ли надобно?". (отзывы)
Иностранная библиотека, #3 /19.03/
Кожев как агент мирового духа. Американским военным не хватает денег и работы - экономика забыла о том, что ее определяет война.
Олег Беляков, Увидеть Москву - и умереть. От увиденного /19.03/
Г-ну Лесину стоило бы заняться не столько исправлением имиджа России в западных СМИ, сколько наведением порядка в душах и умах соотечественников. Непростая задача - привить самоуважение мазохисту, но как иначе заставить других уважать тебя? Кого винить в том, что всеобщая оценка адекватна нашей самооценке?
Олег Зиньковский, Германия и Косово: новый подход /15.03/
Политика НАТО, направленная на отстранение ООН и России от кризисного урегулирования в мире, потерпела серьезную неудачу. Россия может испытывать на этот счет чувство удовлетворения. Но для долгосрочного успеха ее внешней политики было бы недостаточным просто ждать чужих ошибок.
Славой Жижек, Западный пацифизм /13.03/
Интервью Жижека в Берлине. "Было бы слишком просто противопоставить "плохой" ассимиляции "хорошую" терпимость. И то и другое - стратегии западных государств, направленные на укрепление их собственного господства".
Мэтью Прайс
Мэтью
ПРАЙС

Поиск
 
 искать:

архив колонки:

архив темы:





Рассылка раздела 'the West & the Rest' на Subscribe.ru