Усевшись писать историю современности, причем не вообще земель христианских и языческих, а одного от этих земель малого куска, локализовавшегося за пять лет своего существования в разных концах Москвы, тяжело избежать соблазна сочинить мемуар. Оно бы и не жалко, да к чему?

То есть, конечно, это и будет история, но примерно такая: однажды мы выпивали у метро, и тут Бычихин сказал, а Кузьминский ему на это, а мимо шел Левкин, и такая, значит, приключилась история. Плохо быть очевидцем, но приходится.

И вот году как раз к 97 все мы... Кто - мы? Как ни странно, ответ есть, несмотря на указанного "мы" крайнюю размытость. Мы читали книги, но есть книги и книги, и свои до сих пор отличаются от чужих по рисунку на обложке, несмотря на дурновкусие современных издателей. Так вот, все мы примерно одновременно обнаружили странную вещь: как раз закончилось десятилетие щенячьего восторга, когда одни и те же люди запоем, не успевая обдумать, заглатывали, например, Ахматову, "Розу мира" какую-нибудь, "Истоки и смысл русского коммунизма" и плюс к этому - "Путешествие на край ночи". В промежутке между "Эс/Зет" и трудами академика (?) Федора Бурлацкого. Выяснилось очевидное (теперь, не тогда): поток книг потенциально бесконечен. Все книги прочитать нельзя. И даже по прочтении нелегко отличить хорошие от плохих. Неосмыслимое количество делает поиск критериев качества абсурдным, притом что эти критерии необходимы по мере возрастания количества. Такой вот парадокс.

Логоцентризм, формировавший поколение за поколением, возможен был только в условиях дозированного потребления запрещенной и разрешенной литературы. Стремление к свободе, то есть к максимальному насыщению, разрушило вселенную читающего советского (конечно, советского, откуда другие?) человека изнутри. Волна накрыла мою бедную самую читающую страну, привыкшую, что книг мало, и их надо сначала достать, и все читают одни и те же, что способствует легкому разрешению коммуникативных проблем. Накрыло и меня вместе с ней, и друзей со знакомыми, и сограждан постарше, вероятно, что-то такое и ранее подозревавших.

Нужен был то ли плот, то ли волнорез. Нужно было по кускам, по словам тех, кто понимал хоть что-то в этом хаосе, нарисовать карту. Нужно было знать, между кем и кем место новокупленной книге на полке, и там ли ей вообще место. Это был потоп, и Нои порасторопнее рванули строить ковчеги. Тогда казалось, что ковчег построить в принципе можно. Рискну предположить, что одним из таких ковчегов стал Русский Журнал.

Юбилейные речи, как правило, строятся вокруг уникальных качеств юбиляра. Но сама типичность отыскиваемых уникальных качеств (душа компании, хороший семьянин, почти не пьет, друг детей и животных) их же нивелирует. Так что я, раз уж начал, скажу о типическом. Типического в РЖ больше, чем уникального. И это, кстати, лучшее оправдание, если только оправдания нужны.

О чем бы ни говорили в своих манифестах родители юбиляра, сделать они хотели то же, что и многие другие (хотя понятно это стало только сейчас). В манифестах шла речь о влиятельном табло, населенном (почему-то) креаторами идей и разрушителями. Не знаю, кто это. Но на деле такие же растерянные читатели, как и многие другие, начали выстраивать собственную карту, ведь только карта и делает из хаоса космос.

Естественная реакция запойного читателя - рецензировать все, что движется. То есть определить место на полке - между кем и кем, и стоит ли вообще, учитывая дефицит пространства. Не говоря о времени, но беда в том, что только закрыв книгу понимаешь, потерял ты напрасно его или нет, а уж что потерял - так это наверняка. Не приобрел же. Необъяснимым образом РЖ концентрировал вокруг себя таких читателей, и какие бы рубрики в нем не появлялись ("Травмпункт" или "Образование", это уж куда качнет), лучшие их авторы писали только рецензии. То есть они были читателями, хоть и писали. Так тоже бывает.

Странным образом, лучшие из лучших писали свои рецензии как раз не о книгах. Великий русский читатель Лейбов рецензировал окружающую жизнь, великий русский читатель Левкин (то, что он еще и великий писатель, - в данном контексте историческая случайность) - мышью беготню политического бомонда, великий русский читатель Кузьминский - возню коллег по критическому цеху. Великий русский читатель Горный - севшую на монитор муху. Но в этом был драйв, и, что важнее, - книги, которые они прочли в метро до прихода на службу, на которые намекали, которые падали на читателя из каждой строчки, как со случайно задетой полки.

И дело даже не в том, что все вышеперечисленные - редкие теперь гости в журнале. Просто утопический проект "рецензий на все", не сформулированный, кстати, явно ни разу - на то и утопия, чтобы, извините за неудачный каламбур, утонуть. По определению бессистемная борьба небольшого количества людей с потенциально бесконечной кучей того, что хорошо бы прочесть, людей утомляла. А запас читателей старой закалки, в отличие от запаса непрочтенных книг, в принципе довольно ограничен. Итог - вытеснение книг на перефирию, туда, где им и полагается быть: на витрины хороших книжных магазинов, на столы модных, на лотки плохих. Читатели научились подавлять в себе рецензентов, разбираясь в том, какая книга зачем нужна, посредством тайных и у каждого своих опозновательных знаков: от названий книжных серий до подстрочных примечаний.

Место читателей тем временем заняли критики. Критики пишут не о книгах, а об издательских проектах. И в основном - о себе. Критик - не со-читатель, критик - "недописатель". Я жду от него рассказа о том, что еще из того, что сам я не успел прочесть, прочесть стоит. Но он рассказывает о том, как он стал черносотенцем. Что, зачем и почему читать? Не дает ответа, но, к сожалению, и не молчит, а "делает процесс", то есть бубнит занудно с видом многозначительным: Я, Моя роль в Русской Революции, Я и гений (негодяй) П., как Я плохими словами ругал критика К. и что сказал на это критик Б. Как мы пошли в галерею Г. и кидались друг в друга свежим, пахучим Г. Аплодируй, восхищенный читатель.

Разве это карикатура на РЖ? В равной степени и на любой другой Ж, то есть речь о типическом, как и было обещано. Просто замкнулся круг, и меня, одинокого сумасшедшего читателя, бросили опять один на один с разросшимся морем пожирающих время чудищ, а оно разрастается, потому что пока я читаю одну, издают сорок. Но ничего, я пойду один и куда-нибудь да приду. А времени жалеть не стоит. Когда бог создавал время, говорят ирландцы, он создал его в достатке.

Кстати о книгах - вот и еще одна, да?